Страница 12 из 115
Дверь моих покоев отворилась с тихим, вкрадчивым скрипом, и Хельга, ворча что-то под нос, вытолкнула пленницу вперед. Я сидел у очага, затачивая кинжал, и не сразу поднял голову, ожидая увидеть всё ту же замарашку, только чуть причёсанную.
Но когда я взглянул на неё, сталь выпала из моих рук, звякнув о каменные плиты.
Передо мной стояла женщина, чья красота ударила мне в самое сердце — резче, глубже и больнее, чем любой вражеский клинок в открытом бою. Хельга смыла с неё деготь и копоть, и под слоем грязи обнаружилось лицо такой чистоты и изящества, что у меня перехватило дыхание. Кожа её, бледная и нежная, точно первый подснежник, сияла в неверном свете факелов. Те лохмотья, что я видел на драккаре, исчезли; теперь на ней было платье из плотной тёмно-синей шерсти, которое облегало её фигуру, подчеркивая каждую линию — округлые плечи, высокую грудь, пышные бёдра и тонкую талию. Я смотрел на неё и видел, как обманчиво было моё первое впечатление. Она не была хрупкой тростинкой, готовой сломаться от ветра; она была статной и крепкой, как молодая липа в цвету, и эта женственность, проступающая сквозь юные черты, будила во мне необузданную страсть и желание.
Но больше всего меня поразили волосы. Те самые «грязно-рыжие» пакли превратились в тяжёлые волны расплавленного червонного золота. Они каскадом падали на её плечи, отливая медью и солнечным светом даже в полумраке комнаты.
Она не опустила взгляда. Несмотря на следы плети, которые, я знал, жгли её спину под тканью, девушка стояла прямо, вскинув подбородок с достоинством. Глаза её, цвета грозового неба, сверкали из-под длинных ресниц не страхом, а вызовом.
Я поднялся, чувствуя, как внутри закипает странная, незнакомая мне доселе смесь ярости и восхищения. Ломать такую женщину одно наслаждение…
Я сделал шаг вперед, и тяжёлые тени от очага метнулись по стенам вслед за мной. Вблизи она казалась еще более невозможной: аромат мыла и свежести боролся с терпким запахом разогретого камня. Я протянул руку — медленно, как охотник к раненой лани, — и кончиками пальцев коснулся тяжёлой золотой пряди на её плече. Шёлк волос оказался живым и тёплым, он буквально обжёг мою кожу.
— Так вот какие сокровища прячут в грязи трюмов, — прохрипел я, глядя, как вздымается её пышная грудь под тугой шнуровкой платья. — Такую добычу не возвращают за выкуп.
Она отшатнулась. Я кожей почувствовал исходящее от неё возмущение. Её округлые бёдра и статная, налившаяся юной силой фигура придавали ей вид королевы, даже здесь, в моей власти.
— Мой отец платит серебром за верность и сталью за предательство, — голос её не дрогнул, хотя я видел, как пульсирует жилка на её нежной шее. — Ты видишь перед собой не «добычу», дан. Ты видишь Гэллоуэй. И если ты коснёшься меня без чести, цена этого касания будет выше, чем стоит вся твоя Дания.
— Красивые речи для замарашки из трюма! — я обвел её взглядом, в котором похоть мешалась с едким сомнением. — Ты говоришь о серебре Гэллоуэя и чести королей, но я видел, как ты спала на гнилой соломе, вперемешку с крысами и дегтём. Твои «высокие родичи» бросили тебя гнить в грязи, как девку. Ни одну дочь лорда не содержали бы как обычную рабыню, кормя объедками со стола.
Я сделал ещё шаг, почти прижимаясь к ней, чувствуя, как жар её пышного юного тела пробивается сквозь шерсть платья. Мой взгляд остановился на её губах, в которых ещё дрожала девичья припухлость.
— Ты — лишь красивая подделка, лакомый кусок, который, возможно, кто-то ловко подбросил мне в руки, — прошептал я ей в самые губы. — Может, ты и впрямь благородна телом, но в глазах твоих хозяев ты стоишь не дороже ослицы. А значит, и я буду брать то, что мне причитается, не заботясь о выкупе.
Девица вспыхнула, и в её глазах цвета грозового неба сверкнула такая яростная гордость, что на миг я едва не поверил её лжи. Она не отступила, хотя её округлые бёдра коснулись края моего стола.
— Грязь смывается водой, дан, — отрезала она, и её голос звенел, как железо о железо. — А рабство — это не цепи на руках, это низость в сердце. Если ты не видишь разницы между рабыней и леди, значит, ты еще бóльший дикарь, чем говорят на моих берегах.
Моё терпение лопнуло, как перетянутая струна. Я хрипло рыкнул, и в один резкий выпад сократил разделявшее нас пространство. Мои пальцы вцепились в ворот её нового платья, и грубая шерсть с сухим, яростным треском разошлась под моим напором.
— Посмотрим, какая кровь течёт под этой изысканной ложью! — выдохнул я ей в самое лицо.
Ткань поддалась, обнажая белизну плеч и пышную, высокую грудь, которая судорожно вздымалась от негодования и страха. Лиф платья бессильно опал, открывая взору всю притягательную мягкость её юного, налитого соками тела. Кожа её, не знавшая доселе грубых мужских рук, казалась сияющим шёлком в багровых отсветах очага. На бледном плече, точно клеймо, алел свежий след от плети — жёстокий контраст с её совершенной красотой.
Она закрылась руками и замерла, полуобнаженная.
— Ищи свою правду, дан, — прошептала она, и хотя в её глазах стояли слёзы, голос оставался твёрдым как сталь. — Рви одежду, если это всё, на что ты способен. Но помни: раздев леди, ты не сделаешь её рабыней. Ты лишь покажешь, что сам — не более чем зверь в человечьей шкуре.
Я замер, глядя на это ослепительное сочетание беззащитной плоти и несокрушимого духа. Ладонь моя, лежавшая на её горячей коже, невольно дрогнула.
Страсть, подогретая её сопротивлением и ослепительной наготой, окончательно вытеснила остатки рассудка. Я не слушал её речей — в моих ушах гулом прибоя отдавалась лишь собственная кровь.
Рывком я притянул её к себе, сминая остатки платья, и она вскрикнула, когда её пышная грудь прижалась к моей жесткой кольчуге. Я подхватил её под округлые, тяжёлые бёдра, чувствуя их живое, бьющее через край тепло, и в два шага преодолел расстояние до очага.
Я бросил её на густые медвежьи шкуры. Она упала, точно сбитая с ног лань, и золото её волос разметалось по темному меху, сияя в багровых отсветах пламени. В этом полумраке её юное, налившееся силой тело казалось выточенным из чистого света. Я навис над ней, загораживая огонь, и мои ладони, привыкшие к эфесу меча, грубо и жадно скользнули по её бархатной коже, сминая нежную плоть.
— Твое достоинство не согреет тебя ночью, леди! — прохрипел я, впиваясь взглядом в её бледное лицо. — Здесь нет твоих рыцарей. Здесь только я, шкуры и огонь. И ты будешь принадлежать мне, будь ты хоть королевой небес!