Страница 11 из 115
Девка исчезла, словно её и не было — тень, ускользнувшая в щель. Я повернулся к Хельге. Одноглазая стояла, сжав губы, но я видел: она испугалась.
— Это не девка, — сказал я, наступая на неё. — Это падаль, пережёванная чужими руками. Ты решила смеяться надо мной?
Я поднял плеть.
— Следующая, кого я ею угощу, будешь ты, старая ведьма. Будешь не одноглазой, а безглазой.
Молчание стало густым, как дым. Хельга вдруг осела, словно подрубленная, и заговорила быстро, сипло, не поднимая взгляда:
— Подожди… подожди, ярл… Не губи… Есть… есть ещё.
Плеть дрогнула в моей руке.
— Говори.
Она облизнула губы.
— Ульф Кривонос… — прошептала она. — У него на драккаре… тайная комната. Не для всех. Дверь всегда закрыта. Он никого туда не пускает. Ни меня, ни своих.
Я замер.
— И кто там? — спросил я медленно.
Хельга подняла глаз — один, мутный, но живой.
— Не знаю, — сказала она. — Но если Кривонос прячет… значит, вещь дорогая. Или опасная. А может — и то и другое.
Плеть медленно опустилась.
В комнате снова стало тихо. Только огонь потрескивал, да где-то снаружи смеялись мои воины — грубо, пьяно.
Я отвернулся к стене, к шкурам, к теням.
Иногда ярость — лишь дверь. А за ней — тайна, которая стоит больше, чем кровь.
День стоял серый, холодный, но живой. Берег гудел, как растревоженный улей: вытаскивали бочки с мёдом, тащили туши, рубили дрова, смеялись, перекликались. Готовились к пиру и попойке, будто кровь и море — лучшая приправа к веселью.
Я свистнул — коротко, резко.
Орм и Бьёрн появились сразу, отряхивая руки от грязи. По лицам их было видно: скучали, ждали дела.
— Со мной, — сказал я. — На драккар Ульфа.
Мы шли открыто, не таясь. Днём прятаться — значит вызывать вопросы. Драккар Кривоноса стоял чуть в стороне от прочих, будто сторонился общего веселья. Это мне не понравилось сразу.
Самого Ульфа не было.
Зато были вёрдры — пятеро. Стояли плотно, плечом к плечу, у середины палубы. Руки на топорах, глаза — злые, настороженные. А за ними — дверь. Не обычный люк, а настоящая дверь, окованная железом. Чуждая кораблю, как ложь среди правды.
— Дальше не ходи, Хокон, — сказал один. — Здесь не для тебя.
— На моём берегу мне всё для меня, — ответил я.
Они двинулись первыми.
Орм ударил щитом, Бьёрн сбил одного с ног, я пошёл прямо, не останавливаясь. Железо лязгнуло, дерево хрустнуло. Один получил рукоятью в лицо и осел, другой завыл, схватившись за руку.
— Стойте! — крикнул третий, отступая. — Вы не понимаете, что тут!
— Так объясни, — сказал я, переводя дыхание.
— Ценный груз! — выкрикнул он. — И опасный! Приказ… приказ конунга Свейна!
Имя брата повисло в воздухе, как нож.
Я остановился.
— Свейна? — переспросил я тихо.
— Да… — он кивнул, глядя на меня снизу вверх. — Если ты откроешь — будет беда. Для всех.
Я посмотрел на дверь. Потом — на ключ у него на поясе.
— Беда, — сказал я, — уже здесь.
Он попытался отступить. Не успел. Орм ударил его в живот, я рванул связку ключей. Последний из вёрдров упал на колени, зажимая разбитое лицо.
— Мы клялись… — прохрипел он.
— Все клянутся, — ответил я. — Пока не больно.
Палуба была в беспорядке — кровь, сбитые щиты, тяжёлое дыхание. Море плескалось рядом, равнодушное, как судья, который всё видел и всё уже решил.
Вокруг по берегу смеялись, таскали мёд, спорили о мясе. День шёл своим чередом. Никто не смотрел сюда.
Я подошёл к двери.
Ключ был тёплым от чужой руки.
— Ну что ж, брат, — сказал я сквозь зубы. — Посмотрим, что ты от меня прячешь.
Железо провернулось в замке.
В каморке, в самом мрачном и зловонном углу, куда не проникал даже скудный свет факела, притаилось существо, в котором с трудом можно было узнать человеческий облик. Это был комок нищеты и отчаяния: молодая девушка, чьё некогда пышное платье из тонкого сукна превратилось в грязные лохмотья, пропитанные морской водой. Её волосы, цвета некогда благородного золота, теперь казались грязно-рыжими, свалявшимися прядями, скрывавшими лицо, перепачканное засохшей кровью.
Я шагнул внутрь, и тяжёлый запах трюма ударил в ноздри.
— И это — «ценный груз»? — мой хохот эхом отразился от дубовых шпангоутов, и верные побратимы тут же подхватили его издевательским лаем. — Похоже, везли не дочь лорда, а морского чёрта!
— Наверное, еще невинна, как агнец, — предположил из-за моей спины рыжий Орм, потирая заросший подбородок.
— Это ненадолго, клянусь молотом Тора! — отозвался Бьёрн, и сальные смешки заполнили тесное пространство.
Я не стал церемониться. Шагнув вперед, я рывком поднял её с грязных досок. Она была лёгкой, как испуганная птица, но в её теле чувствовалось напряжение тугой струны. Я перебросил её через плечо, точно мешок с овсом, и потащил вверх по трапу, мимо гогочущих воинов, прямо к хижине старой Хельги.
— Эй, карга! — крикнул я, сбрасывая ношу на лавку. — Отмой эту замарашку. Вели дать ей чистое платье из тонкой шерсти и приведи в мои покои. Я хочу видеть, за что мы проливали пот.
Девица вдруг опомнилась. С яростью дикой кошки она вцепилась мне в руку, пытаясь вырваться, но в Еллинге быстро учат смирению. Свист короткой плети в руках надсмотрщицы рассёк воздух, и два резких удара по спине мгновенно утихомирили строптивую пленницу. Она вскрикнула, обмякнув, и лишь искры ненависти в глазах, сверкнувшие сквозь грязь, говорили о том, что дух её еще не сломлен.
— Помни, ты здесь рабыня, а не госпожа, — прошептала ей на ухо Хельга.
Я шагнул в сторону, предоставив старой Хельге усмирять этот дикий комок ярости и грязи. Прежде чем дверь захлопнулась, девчонка вскинула голову, и наши взгляды столкнулись, точно два клинка. В этом взоре, сверкнувшем из-под спутанных прядей, я прочел гремучую смесь: ледяную ненависть, парализующий страх и… силу. Несгибаемую, подлинную стать, которую не вытравить ни трюмной вонью, ни ударами плети.
Я невольно усмехнулся, чувствуя, как внутри просыпается азарт охотника. Моя первая ошибка — принять её за безликий «товар» — обернулась предвкушением иного рода. Теперь я видел: под слоем сажи и лохмотьев пульсирует живой дух и надменное достоинство истинной леди. А я, видит Один, всегда любил ломать именно сильных, наблюдая, как благородная гордость медленно тонет в неизбежном подчинении моей воле.