Страница 108 из 115
Когда наконец стихли безобразные стоны и возня, в хижине воцарилась вязкая, душная тишина. Лишь мирно потрескивали дрова в очаге да слышалось прерывистое дыхание любовников, не подозревавших, что смерть уже заглядывает к ним в окна.
Ангус лениво откинулся на грубую шкуру, расплываясь в довольной и сытой ухмылке. Элли поднялась с колен, небрежным жестом оправляя платье и поправляя растрепавшиеся волосы. На её губах застыла холодная, почти торжествующая улыбка — улыбка палача, предвкушающего удар.
— Я достала отвар для этой коровы, — негромко, но отчётливо произнесла она, и в её голосе змеился яд. — Всё готово. Завтра она его выпьет… будь наготове.
Ангус довольно потёр руки, в его глазах вспыхнул азартный огонёк.
— Радость моя, это лучшая новость за всё время, — промурлыкал он, упиваясь собственной хитростью. — Значит уже завтра… я волью в уши мормэра мысль, что это Хокон виноват… что корова отелилась раньше срока… да ещё и мёртвеньким. Старик обезумит от горя.
Снаружи, за тонкими стенами хижины, воцарилась ледяная тишина. У Бьёрна на скулах заиграли тяжёлые желваки, а пальцы до белизны сжали рукоять меча. Даже мороз, казалось, отступил перед той яростью, что закипала в жилах воинов.
Ангус же продолжал, не чувствуя затылком дыхания близкой расплаты:
— А там и до самого Хокона черёд дойдёт… Упокоится вечным сном вслед за своим выродком. Место в земле для него уже присмотрено.
Дальше слушать было нечего. Гнилая правда выплеснулась наружу, и Хокон лишь коротко, по-военному кивнул.
В следующее мгновение дверь хижины не просто распахнулась — она влетела внутрь под ударом плеча. Воины ворвались в тесное пространство, точно морозный вихрь, сметающий всё на своем пути. Ангус вскочил, судорожно пятясь к очагу, но его настигли прежде, чем он успел коснуться рукояти своего оружия. Железная хватка Эйрика Тихого впечатала его в бревенчатую стену; заговорщик лишь беспомощно забился и захрипел, чувствуя, как рёбра трещат под чужим напором.
Элли, сохранившая змеиную изворотливость, метнулась к выходу, надеясь затеряться в ночном лесу. Но стоило ей сделать шаг за порог, как перед ней выросла непреодолимая преграда — массивная, тёмная фигура Орма.
Он стоял неподвижно, и в свете луны его глаза казались двумя провалами, полными ледяной тьмы.
— Ну и куда же ты, любовь моя? — произнёс он, и от его хладнокровия по коже Элли пробежали мурашки.
Она вздрогнула, отступая назад в хижину.
— Разве ты мне не рада? — горько усмехнулся Орм.
Лицо девушки стало белее снега. Поняв, что загнана в угол, она заговорила быстро, захлёбываясь ложью:
— Ты всё не так понял, Орм! Клянусь! Он… он принудил меня! Силой, угрозами! У меня не было выбора!
Орм медленно, почти устало покачал головой.
— Ну да… ну да… — голос его упал до едва различимого, страшного шёпота. — Я всё понял именно так, как ты и говоришь.
Он перевёл тяжёлый взгляд на остальных воинов, обступивших хижину.
— И не я один.
Элли замерла, обводя взглядом застывших в дверях Хокона и Бьёрна. В их молчании был приговор: они слышали каждое слово, каждое движение её чёрной души. Хокон шагнул в круг света, и его лицо, казалось, было высечено из того же холодного камня, что и стены цитадели.
— В замок, — коротко отрубил он.
Спустя несколько минут мрачная процессия уже покинула кривую избушку. Лошади медленно шагали по заснеженной тропе к цитадели, ведя за собой двух связанных по рукам заговорщиков, чей путь теперь лежал прямиком к суду мормэра.
Лорд Амлайб возвращался с охоты в самом добром расположении духа. День выдался на славу — из тех редких дней, о которых потом ещё долго ведут неспешные беседы у камина. Лёгкий мороз бодрил кровь, снег лежал ровным нетронутым ковром, а зверь шёл на ловца так охотно, будто сам искал встречи. Собаки работали на диво слаженно, и сердце старого воина наполнялось суровой радостью при виде их безупречного гона.
Трофеи были по-настоящему знатными. На носилках, укрытых пышными еловыми лапами и припорошенных снегом, покоились два благородных оленя с коронами ветвистых рогов. Следом везли шесть косуль — хрупких и изящных, точно лесные духи, чью чуткость удалось превозмочь лишь человеческой хитрости.
Замыкали шествие четыре огромных вепря — чёрные, косматые, с кинжальными желтоватыми клыками. Эти звери не сдались без боя, и древки копий на их тушах всё ещё хранили на себе багряные следы недавней яростной схватки.
А уж мелкой дичи и вовсе было не счесть: связки зайцев, куропаток и глухарей объёмными гроздьями свисали с сёдел. Гости мормэра так же не скрывали восторга. Каждый спешил похвастаться метким выстрелом или удачным броском копья, и на пути к замку не смолкали оживленные споры, перемежаемые громовым хохотом.
Особенно в этот день отличились гончие. Псы Амлайба преследовали зверя с неутомимой яростью и редким для животных чутьём. Они брали след мгновенно, не сбиваясь на ложные тропы, и работали столь слаженно, будто читали сокровенные мысли ловчих.
Мормэр, возглавлявший процессию, удовлетворенно погладил седую бороду.
— Надо будет наградить псарей, — решил он про себя. Такие люди стоили и доброй монеты, и крепкого слова хозяина.
Когда кавалькада приблизилась к цитадели, Амлайб обернулся, окидывая взглядом растянувшуюся вереницу всадников, и вдруг нахмурился.
— А где же Хокон? — пробормотал он, прищуриваясь.
Он вновь обвёл взором ряды охотников, но ни высокого рыжего ярла, ни его верного Бьёрна, ни прочих данских дружинников среди них не оказалось.
— Неужели заплутали? — вслух удивился мормэр. Он прекрасно помнил, как эта троица вихрем сорвалась с места вслед за исполинским сохатым. — Неужто лесной хозяин увёл их в такую глушь, из которой нет возврата?
Однако стоило тяжёлым воротам замка распахнуться, как изумление Амлайба сменилось тревожным предчувствием. Там, в самом сердце двора, у подножия главной лестницы, неподвижной скалой застыл Хокон.
Он не просто вернулся — он ждал их.
Хокон стоял у самого подножия лестницы, ведущей в цитадель, и по одному его виду было ясно: этот человек вернулся вовсе не с праздничной прогулки.