Страница 33 из 66
— Что с выставкой? — Савелий не спрашивает, а, как всегда, требует четкого ответа.
Отбрасываю в сторону любые страхи и сантименты. Перенастраиваюсь на его волну, чтобы не навлечь на себя гнев.
— Идем строго по графику.
Кудашевский одобрительно кивает и слушает, когда я вкратце рассказываю о каждом этапе подготовки.
— Только вот есть один нюанс, — задумчиво произношу и чувствую на себе пристальный взгляд.
Савелий ждет объяснений.
— Я сегодня ездила на склад, куда привезли картины. Часть из них до сих пор не внесена в каталог. Мне сказали не беспокоиться по этому поводу.
— Это всё?
Несколько секунд я кусаю нижнюю губу, не зная: стоит ли мне признаваться в кое-каких подозрениях или нет. Решаю всё-таки признаться, чтобы потом вдруг не оказаться виноватой, если что-то пойдет не так.
— Нет.
Поднимаю взгляд. Кудашевский по-прежнему внимательно наблюдает за мной. Я, вроде бы, успела привыкнуть к его этому взгляду, который способен выпотрошить тебя наизнанку. Но сейчас чувствую себя максимально неуютно.
Может, потому что ещё и суток не прошло, как ты целовалась с другим?
Я снова гоню прочь любые мысли о Зиме, заталкиваю их как можно глубже в сознание. Это смешно и нереально, знаю, но боюсь, что пристальный взгляд Савелия вот-вот прочтет все мои страхи, отпечатанные на сетчатке глаз.
— Ту часть картин, что не внесена в каталог, мне не разрешили осмотреть. Я осмотрела те, что в каталоге числятся. Одна из них меня беспокоит.
Я сцепляю пальцы рук в замок и стараюсь унять свое бешено колотящееся сердце.
— Это натюрморт. Автор полотна неизвестен. Датируется серединой восемнадцатого века.
— И?
— Техника исполнения не совсем соответствует той, что использовали в то время. И мазки мне показались слишком свежими.
— Тебе показалось, Полина? — Кудашевский опускается в свое массивное кожаное кресло, которое у меня прочно ассоциируется с троном.
— Нет, я уверена в этом.
— Так показалась или уверена?
Савелий говорит негромко, но я всё равно чувствую, как он давит на меня, буравит своим этим тяжелым взглядом так, что даже вдох сделать сложно.
— Мне это показалось странным. Я решила рассказать тебе. Вот и всё.
— Еще что-то хочешь мне рассказать?
Держу спину ровно, но от этого вопроса Кудашевского почему-то хочется согнуться.
Бред! Я сама себя запугиваю и неосознанно ищу в каждом его слове двойной смысл. Савелий не из тех, кто любит говорить намеками. Это всем хорошо известный факт.
— Симоне не хватает внимания, — совсем тихо добавляю, зная, что это точно не та тема, куда я должна вмешиваться. — У нее проблемы в личной жизни, и…
— Тебя это не касается, — осекает меня Савелий и кладет руки вдоль подлокотников.
Касается, хотя бы потому, что Симона ищет поддержку у меня, а не у тебя, матери или еще кого-нибудь другого, кто явно будет ближе очередной папочкиной шлюхи.
Конечно, весь яд я оставляю при себе. Моя роль ведь и вправду заключается в другом. Я не имею права об этом забывать. И уж тем более подставляться из-за человеческой симпатии к чужой дочери. А Симона для меня чужая. Да, именно так.
— Подойди.
Я тут же напрягаюсь каждой клеточкой своего тела. Торможу всего лишь секунду, но ее уже вполне достаточно, чтобы Савелий слегка свел брови на переносице.
Обхожу стол и встаю напротив.
Кудашевский делает полуоборот на своем кресле и лениво рассматривает меня.
— Раздевайся.
Я и раньше не встречала каждую нашу близость с восторгом, но умело маскировала свои настоящие чувства. А сейчас от одного короткого приказа, который я слышу уже в миллионный раз за всё то время, что нахожусь рядом с Кудашевским, к горлу подкатывает тошнота.
Не хочу. Не хочу я этого мужика. Не хочу, чтобы он снова издевался надо мной.
Бессонова, а какой выход? Ты сама на это подписалась, разве нет?
От хладнокровности внутреннего голоса легче не становится. Совсем.
У меня предательски дрожат кончики пальцев, когда я тяну пояс на своем халате. В мыслях снова и снова яркими вспышками пульсирует наша сегодняшняя встреча с Зимой.
Халат, затем ночная сорочка а-ля в стиле лучших работ Гильермо дель Торо, единственная, которая наглухо скрывает мое тело, бесшумно соскальзывают на пол.
— Животом на стол.
Снова на секунду замираю и терпение Кудашевского лопается. Он встает, хватает меня за волосы и впечатывает в стол. Я больно бьюсь о холодную твердую деревянную поверхность скулой, отчего под закрытыми веками разливаются странные зелено-серебристые круги. Уши затапливает шум, сквозь который прорезается монотонный звонок смартфона.
Никогда я еще не была так ему рада.
— Кудашевский.
Савелий еще какое-то время удерживает меня за затылок, затем отпускает. Резко.
Я несколько секунд не дышу и просто банально боюсь пошевелиться. К счастью, между нами ничего не успело произойти, а я всё равно чувствую себя раздавленной.
— Иди к себе, — Савелий отвешивает звонкий жалящий шлепок по моей заднице.
Дважды просить меня не нужно. Я быстро одеваюсь и ухожу. Залетаю в ванную, включаю свет и обильно умываю холодной, почти ледяной водой, скулу. Поднимаю лицо к зеркалу и с ужасом осознаю, что синяка я вряд ли смогу избежать. И скрыть его будет сложней, чем те, что на теле. Разве что, если надеть мешок на голову.
Осторожно вытираю лицо полотенцем и судорожно выдыхаю.
Сколько еще так продержусь — понятия не имею.
Зима, не подведи нас хотя бы в этот раз. Иначе это будет конец. Всему.