Жена криминала

Тупо пялюсь на носки своих туфель, как какая-то провинившаяся, блин, школьница. Мажу быстрым взглядом по профилю Зимы, отчего внутри всё вздрагивает.

Уже и не знаю, чьего гнева стоит больше бояться: его или Кудашевского.

Лифт плавно останавливается, и мы выходим на этаже, где вместо привычного ряда номеров есть всего несколько дверей: две из них ведут в служебные помещения, а другая — в кабинет Вити.

Мы молча заходим внутрь. Зима идет к своему столу, сбрасывает на спинку кресла пиджак и подходит к панорамному окну. Стоит так несколько секунд, затем разворачивается ко мне лицом.

Эмоции зашкаливают до такой степени, что мне становится жарко в шелковой блузке и легких брюках. Чуть оттягиваю высокий воротник. Чувствую, как атмосфера в кабинете накаливается. С каждой новой секундой она преодолевает всё новую и новую отметку.

— Можешь ебаться, любить и благодарить Кудашевского сколько угодно, Поль. Но своего ребенка я рядом с ним не оставлю.

— С чего ты взял, что она — твоя? — спрашиваю одеревеневшими губами.

— Да ты же сама спалилась. Ну и я не дурак, могу осилить легкую математику.

Витя, вроде бы, и ёрничает в своем привычном стиле, но ледяной тон его голоса заставляет меня сильней впиться ногтями в обложку многострадального блокнота. Легкая боль в пальцах пусть и немного, но отрезвляет меня.

— Осилил? Получил ответ? Чего еще ты от меня хочешь?

— Я тебе уже четко сказал.

Нас разделяет десяток шагов и большой прямоугольный стол. Но слова и взгляды стреляют словно в упор. Это больно. Слишком.

— Мой ответ — нет.

— Ты не поняла, — Витя отходит от окна и небрежно присаживается на край стола. — Я не спрашиваю твоего разрешения. Я ставлю тебя перед фактом.

— На каком основании?

— На таком, что это и мой ребенок тоже. И я не хочу, чтобы он жил под одной крышей с моральным уродом.

— А ты лучше?

Я вижу, как у Зимы начинают угрожающе двигаться желваки. Хватаюсь за его ответную реакцию, черпаю в ней силу для своей защиты.

— У нее в свидетельстве записана мать, а отец — просто прочерк. Как для прочерка, ты слишком многого требуешь.

— Этот вопрос решается одним звонком и парочкой подписанных бланков.

Я лишь равнодушно развожу руками, пусть не думает, что так просто может загнать меня в угол.

— Ок. Ты предупреждена. Можешь возвращаться к своей работе. Я тебя больше не задерживаю.

Во второй раз за последние десять минут Зима заставляет меня растеряться. Я уже приготовилась к обороне, к взаимному обмену «любезностями», а он… Всё?

— Что ты уже задумал? — мой голос предательски вздрагивает.

Мой хлипкий образ равнодушной стервы тут же превращается в пыль.

— Я прямо сейчас поеду и заберу свою дочь. Помощь мне не нужна. Адрес я знаю.

— Ты этого не сделаешь!

— Думай, что хочешь. Я заебался тебя в чем-то переубеждать.

Витя встает с края стола, вынимает из пиджака смартфон и ключи от машины.

— Нет!

Мы будто меняемся ролями и теперь я преграждаю ему путь.

— Да, Поль, да. Ты не захотела по нормальному. Я это уже понял. Наверное, тебе нравится, когда мужик жестит. Ты не оставила мне выбора. Как всегда. Я просто играю по твоим же правилам.

Я лишь пытаюсь играть в равнодушие, а он словно стал его воплощением.

Срываюсь с места и подхожу почти впритык к Зиме.

— Ты никуда не поедешь. Это моя дочь. И только мне решать, где она будет жить, с кем и как.

— Да что ты? — Витя строит удивленную гримасу. — Не много на себя берешь, м? Поль? Разве этому учат в умных книжках о воспитании детей?

Меня начинает всю потряхивать. И совсем не фигурально. Когда дело касается Снежки, я себя банально не могу контролировать. Все установки летят к чёртовой матери.

— Не будь такой сволочью! — взрываюсь.

Мой крик никак не действует на Витю. Ни один мускул не дергается на его равнодушном лице.

— Всё сказала?

— Перестань вести себя так, будто это я во всём виновата, а ты — святая невинность!

— Я веду себя так, как повел бы себя любой другой мужик, об которого тупо вытирают ноги. Другой альтернативы у меня для тебя нет.

Зима хочет пройти, но я не позволяю.

— Ты ни черта не понимаешь! Ни черта!

— Так объясни! Хоть один, блядь, раз объясни! По нормальному! Честно и внятно!

Его тоже начинает немного потряхивать. Глаза лихорадочно блестят. Он зол, уязвлен. Ему тоже больно. И мне больно. Подбородок дрожит, но я не плачу. Это всё адреналин и страх. Ситуация вышла из-под контроля, и я не могу ничего с этим сделать.

— Почему ты просто не можешь исчезнуть из моей жизни? Просто исчезнуть. Разве это так сложно? — обессиленно шепчу.

— Неужели не понятно, Поль?

— Нет, непонятно.

Замечаю, как выразительно дергается кадык Вити. Он молчит несколько мгновений. Только дышит: тяжело, громко, словно внутри ведет борьбу не на жизнь, а на смерть. Его губы сжаты в узкую бледную полоску, а затем эти самые губы выдают ответ, из-за которого проще не становится. Совсем.

— Я, блядь, люблю тебя.

Во внезапно возникшей тишине глухой хлопок моего увесистого блокнота о пол звучит слишком… громко. И больно.

Я пячусь и останавливаюсь только тогда, когда врезаюсь лопатками в холодное дерево входных дверей. Ручка бьет куда-то в поясницу, но я не замечаю боли.

Я, блядь, люблю тебя… люблю тебя… тебя.

Последние слова Вити продолжают эхом звучать в моем воспаленном мозгу.

Вдруг куда-то исчезают все мои силы. Колени подгибаются, и я бы непременно упала вслед за своим блокнотом, но Зима оказывается рядом и поддерживает. Сильней вжимает в дверь, отчего ручка глубже врезается в поясницу.

Голова немного кружится. Закрываю глаза — пытаюсь прийти в себя. Не получается. Совсем.

Зима сейчас так близко-близко, и я уже понятия не имею, отчего мое сердце беснуется. От нашей близости? От страха?

Тяжело сглатываю и хватаюсь слабыми руками за твердые предплечья Вити.

Его признание буквально размазало меня. Оно прицельно ударило в самое уязвимое место и уже поздно пытаться защититься.

— Полька, — рвано выдыхает мне куда-то в висок.

Мы настолько тесно сейчас прижаты друг к другу, что я чувствую беснования не только своего сердца, но и сердца Зимы.

— Я так злюсь. Блядь, я так на тебя сейчас злюсь, — в противовес своим признаниям он нежно трется кончиком носа об мой. — Неужели я в твоих глазах такое говно, что даже не имею права знать о своем ребенке?