Воины сновидений 1

Огонь снова просел, ещё глубже прежнего. Ариана с усилием вскинула руки, до скрипа стиснув зубы; белый купол поднялся, жалко дрожа на краях. Но это была уже не та плотная белая стена, что встретила нас вначале. Тусклая, серая по изломанной кромке, держащаяся на последнем издыхании.

— Я ведь никогда не гасила его сама, — сказала Ариана вдруг. Не мне — вслух, пробуя страшную, непривычную мысль на язык. — Первый раз он сел сам, когда я потеряла сознание от истощения. Осознанно я не гасила ни разу. Не умею. Нас этому не учили.

— Скажу, куда прыгать. Под руку толкну в нужный момент. — Я перехватил копьё двумя руками, чувствуя знакомую тяжесть боевого хвата. — Гаси, как будешь готова. Пока их только четыре.

Она сделала глубокий, рваный вдох. Подняла усталый взгляд на жёлтые точки за спасительной чертой — они не пошевелились, смотрели в ответ ровно, терпеливо, как смотрят матёрые хищники, которые точно знают, что их долгое ожидание с лихвой окупится парным мясом.

Я толкнул её в хрупкое, дрожащее плечо:

— Гаси.

Огонь моргнул в последний раз и умер.

Темнота рухнула на нас, как обвалившийся каменный свод. Раздавила, сплющила, лишила пространства.

Я ослеп начисто. Не просто «стал плохо видеть» — ослеп тотально и абсолютно: после яркого белого огня в глазах плавали жирные багровые пятна, и за этими пульсирующими пятнами не было ничего, кроме глухого чёрного монолита. Я знал, что справа зияет брешь, знал, куда именно вести девочку, выучил это проклятое место до каждого камешка, пока горел свет, — но между «знал» и «вижу сейчас» лежала бездонная пропасть, и в эту пропасть мгновенно, без единого звука хлынули четыре твари.

Они не ждали ни единой секунды. Они ждали ровно этого — мига, когда свет погаснет и зрение жертвы отключится.

— Воздух! — отчаянно выдохнула Сандра, и в её всегда ровном, лишённом эмоций голосе впервые за всё это долгое время лязгнул холодный металл настоящего, неподдельного страха. — Слева идёт! Быстро идёт, Марк, толкает тяжёлый воздух перед собой, как поршень!

Я крутнулся влево, наудачу выбросил копьё на звук её голоса — вслепую, в густую, удушающую багровую черноту. Остриё со свистом вспороло пустоту. Мимо. Хуже, чем мимо: я полностью открылся, потерял шаткое равновесие на ноющей больной руке, и что-то невыносимо холодное, невероятно тяжёлое, плотное, как цельный куб мокрой глины, с размаху ударило меня в бок — прямо туда, где беззащитные рёбра. Старое сломанное ребро дёрнуло слепящей белой вспышкой агонии, дыхание выбило вон, как из пробитого кожаного бурдюка, оставив в груди только хрип. Я отлетел назад, с размаху, плашмя упал на спину, больно вспахал лопатками колючий каменный песок. Тварь была уже сверху — не обычный зверь с вонючей шерстью, не туша из горячего мяса, а чистый, концентрированный кусок уплотнённой темноты, ледяной и абсолютно безмолвный. И Сандра не слышала его приближения, потому что он не дышал, не рычал, не клацал зубами и не топал когтистыми лапами. Она слышала только волну вытесненного воздуха, который он гнал перед собой своей огромной массой.

— На тебе! — отчаянно крикнула она из непроглядного мрака, шаря руками в пустоте. — Сверху на тебе, Марк, я не слышу точно где!

Глаза не помогали, издевательски подсовывая лишь багровые вспышки лопнувших сосудов. Идеальный, феноменальный слух Сандры не дотягивал — она ловила движение воздуха, но воздух уже стоял на месте. Тварь навалилась на меня всем своим могильным весом и замерла на томительное мгновение, по-гурмански выбирая, куда вгрызться помягче и поглубже: в пульсирующее горло или прямо в лицо. Я лежал распластанный под холодным безмолвным прессом и впервые за всю свою короткую, дрянную и никчёмную жизнь абсолютно не понимал, куда мне бить. Глаза нагло врали. Уши беспомощно молчали. Смерть была уже здесь, сидела на моей груди и примерялась к первому укусу.

А потом я просто перестал слушать глаза и уши.

Не знаю, как это вообще вышло. От запредельного животного ужаса, от болевого шока в пробитом боку, от того, что больше опираться в этом мире было абсолютно не на что. Я просто на один короткий, страшный миг ПЕРЕСТАЛ их слушать — и почуял эту невидимую тварь совершенно иначе. Не увидел. Не услышал. Почуял так, как в кромешной темноте чуют лицом близкую холодную стену, ещё не коснувшись её шершавых кирпичей: место, где сама пустота была гуще, тяжелее, плотнее, чем везде. Давящий, чужеродный, пульсирующий холодом сгусток справа над собой, у самого моего беззащитного горла. Промежуток между ним и моей плотью — до смешного короткий, в один жалкий локоть. Я абсолютно точно знал, где он находится. Не бесполезными слепыми глазами. А местом. Каким-то проснувшимся диким шестым чувством пространства, о котором я никогда раньше даже не подозревал.

Я ударил туда. Снизу вверх, судорожно перехватив древко двумя руками, вкладывая всем оставшимся весом в этот толчок всю свою накопившуюся злость, весь свой животный страх и ненависть к Пескам. Я методично вбил зазубренное остриё копья прямо в это пульсирующее тяжёлое место во мраке, надеясь лишь на то, что это не пустая галлюцинация умирающего мозга.

Копьё с влажным хрустом вошло.

И тварь закричала.

Первый звук, который она издала за всю бесконечную ночь, — высокий, леденящий душу, скрежещущий, абсолютно нечеловеческий, как будто разом лопнули сто туго натянутых металлических струн. Холодная плотная масса конвульсивно забилась на острие, плеснула мне на руки чем-то обжигающе-ледяным и густым, рванулась прочь, сдирая саму себя с копья с мерзким звуком рвущейся плоти. Я держал мокрое древко, пока хватало сведённых судорогой сил, потом меня просто стряхнуло в песок, как назойливую букашку. Скрежет стремительно ушёл во тьму — туда, к остальным, — и с влажным бульканьем захлебнулся.

— Ушла, — хрипло выдохнула Сандра. Её рука безошибочно нашарила меня в темноте, намертво вцепилась в плечо. — Ранил. Сильно ранил, я слышала, как она тяжело поволоклась по песку, задевая камни. Три осталось.