Воины сновидений 1

Двойной резкий удар посоха. Не походный, мерный — а короткий, отрывистый. Как удар хлыста. Команда.

Порожний мгновенно крутнулся по-караульному, чётко, на пятках, в четыре длинных мягких шага бесшумно догнал ушедший строй и снова встал в ногу. Колонна потекла дальше, не сбавляя хода. Стук посоха выровнялся, обрёл прежний гипнотический ритм: тук… тук… тук… Песок у входа в нишу дрожал всё мельче, реже — и наконец замер окончательно.

Я медленно, преодолевая дикое сопротивление непослушных мышц, разжал сведённую ладонь. Слепень был мёртв, раздавлен в мокрую кровавую кашу и, наверное, по-своему невероятно доволен: длинное чёрное зазубренное жало целиком осталось во мне. Я стиснул зубы так, что скрипнули челюсти, подцепил его грязными ногтями и выдернул с мясом. Под большим пальцем сразу начало дико печь, кисть наливалась тяжёлой, пульсирующей дурнотой, словно внутрь щедро накачали кипятка.

— Живой? — спросила Сандра одними бескровными сухими губами, всё ещё не отпуская мой многострадальный рукав.

— Наполовину. — Я осторожно тряхнул покалеченной кистью. Зря. Огонь от укуса тут же зло, с размаху плеснул по венам до самого локтя. — Дешевле на этом рынке не отпускали. Акция для постоянных клиентов.

Поле всё это время молчало, и я только теперь сообразил, почему именно. При них. Поле их боялось. Боялось до полной немоты. Когда последний гулкий «тук» окончательно утонул в серой пыли за крайним рядом облупленных коробок, дома забубнили снова. Сперва робко, с оглядкой подали голос дальние, потом осмелели ближние, а потом и весь чёрный пологий склон, дверь за дверью, щель за щелью. Им опять стало можно безнаказанно шептаться. Через десяток судорожных вдохов над мёртвой долиной снова стоял привычный сухой шелест, похожий на пересыпаемый в мешке перец.

— Слышишь? — Голос вышел сиплым, рваным, как у простуженного старика на паперти. Пришлось сглотнуть вязкую, невероятно горькую слюну.

— Слышу. — Сандра медленно поднялась с лотка, распрямила затёкшие ноги, безошибочно нашарила моё плечо. — Поле их боится, Марк. Это проклятое поле, которому тысяча лет и которое сожрало тут целую прорву народу. — Она помолчала, переваривая эту нехитрую мысль. — А мы сидели в десяти шагах от их дороги. Как мыши под веником.

Об этом я твёрдо решил не думать. Получалось пока неважно.

Колонна упрямо, не снижая темпа, шла по жёлобу к дальнему краю поля — туда же, куда, на нашу беду, лежала и наша дорога. Я смотрел ей вслед в наплывающие холодные серые сумерки, и смотреть надо было именно сейчас, не теряя ни единого вдоха, потому что через сотню-другую шагов она неминуемо ушла бы за крайний ряд строений, и концы в воду. Ищи-свищи по всей пустыне.

— Сиди здесь, — бросил я, перехватывая древко левой, здоровой рукой поудобнее. — Я до угла. Догляжу, куда они свернут, — и сразу назад.

— Десять шагов, Марк. — Голос у Сандры снова стал тем самым пугающе ровным голосом слепой, которая видит глубже и дальше любого зрячего. — Дальше десяти шагов я тебя не услышу. Совсем. Будешь как мёртвый.

— Знаю. — Я вложил ей в руки своё копьё, оставшись с пустыми. — Одна вспышка зарниц. Обернусь раньше.

— А если нет?

— Тогда у тебя целых два копья и лучшие уши в этой пустыне. Разбогатеешь на продаже металлолома. — Шутка вышла откровенно кривой и не к месту, и я добавил честно, без дураков, глядя в её незрячие глаза: — Вернусь, Сандра. Мне надо посмотреть, кого они несут. Вдруг это кто-то… — я запнулся, не находя в пересохшем царапающем горле нужного слова. — Вдруг я его знаю. С нашего двора.

Пальцы её разжались не сразу. Неохотно, медленно, по одному. Но разжались.

Я пошёл параллельно колонне. Короткая, рваная перебежка вдоль щербатой каменной стены, стремительный рывок за угол, замер в густой тени. Слушать здесь было решительно нечем, кроме собственных заложенных от напряжения ушей, а против этой тихой публики они не годились никуда. Глаза отдувались за всё сразу — за слух, за нюх, за здравый смысл, который кричал, что надо сидеть в щели и не высовываться. Подошвы я ставил плоско, аккуратно, всей ступнёй сразу, чтобы не скрипнуть песком; тяжёлого лотка за спиной сейчас не было, и это радовало, зато правая ладонь мучительно пульсировала в такт каждому шагу, поминая слепня. Перебежка, угол, снова тень. В узких просветах между кривыми домами колонна шла размеренно, не быстрее меня. Им спешить было некуда — впереди у них целая вечность, и всё давным-давно размечено в путевых листах.

У последнего полуразрушенного дома, там, где жёлоб делал изгиб, я плашмя лёг за низкий каменный цоколь, вжался животом в колючую пыль и дал им пройти мимо. В двадцати шагах.

Спящего я наконец разглядел так, как хотел. Во всех подробностях. И лучше бы, наверное, не разглядывал.

Мальчишка лет двенадцати, точно наш год призыва, наша вагонная партия. Лицо абсолютно спокойное, гладкое, расслабленное — ни тени мороки, ни следа ужаса, ни тяжести сна. Пустое лицо, как у фарфоровой куклы на витрине богатой лавки. И оно было чистое. Вот что оказалось хуже всего, от чего меня пробрал ледяной мороз по коже: неестественно чистое лицо, светлая, без единого тёмного пятнышка казённая рубаха, ни пылинки, ни песчинки в русых волосах. Нас с Сандрой эта пустыня за пару жалких дней изваляла в грязи так, как сумела, превратив в две серые вонючие ветошки, а этого пацана несли умытым. И кто-то — я очень старался не думать, кто именно и какими мокрыми холодными тряпками, — заботливо и тщательно стирал с него дорожную пыль.

Грудь его, пока я смотрел, поднялась всего дважды. Я нарочно мерил его дыхание своим, сбившимся от короткого бега: четыре моих судорожных, мелких вдоха приходились ровно на один его — долгий, ровный, тягучий. Так не спят смертельно уставшие на переходе люди. Так не спят даже тяжело горячечные больные в изоляторе. Это было что-то иное. Что-то, чему не было человеческого названия.

Номерок на шнурке всё блестел и крутился, ловя тусклый рассеянный свет. Но цифры не давались: слишком далеко, а зрение от дикого напряжения уже плыло и двоилось.

И тут писарь остановился.