Страница 74 из 338
На этом наш короткий военный совет завершился. Следующие пару тысяч шагов мы отмерили в абсолютном молчании. Метки на камнях больше не резали глаз, зато внизу, под ногами, щедро посыпались следы. Те самые, от тяжёлых сапог. Я присматривался на ходу: четыре, может, пять пар ног уверенно месили песок тем же маршрутом. Судя по тому, как свежо осыпалась кромка на отпечатках, шли они на полпривала впереди нас. Не больше. Ботинки у них были серьёзные. Литые толстые каблуки, глубокий протектор — армейский или дорогой егерский заказ. В одном месте, где тропа ныряла на твёрдую корку, тяжёлая подошва ударила в наст так сильно, что песок до сих пор держал острый, печатный край рубца. В нашем приюте о такой обуви не смел мечтать даже директор. Я свои сиротские опорки знал по узору стёртой в ноль подмётки куда лучше, чем по рваному голенищу. И мог поручиться головой: те ребята впереди укомплектованы так, что нам с Сандрой ловить рядом с ними нечего. Растопчут и не заметят.
К третьей вспышке глухих зарниц над горизонтом высокие каменные гряды по левую руку наконец-то сдались. Осели, рассыпались крупным щебнем и плавно перетекли в пологие холмы. Ущелье раздалось вширь, тропа выровнялась. Стало как-то легче дышать. Я даже поймал себя на совершенно дурацкой, по-детски наивной мысли: а вдруг пронесёт? Вдруг этот перегон закончится спокойно, без свежих порций смертельного дерьма?
Сглазил. Как пить дать, сглазил сам себя.
Сразу за излётом последней осыпавшейся гряды чёрная земля внезапно распахнулась вниз. Огромной, идеально круглой чашей. Я остановился на самой кромке каменистого обрыва, стиснул плечо Сандры и уставился в эту бездну, не веря собственным глазам.
В первый миг мне показалось, что я смотрю на город. Огромный, раскинувшийся на дне впадины. Но я моргнул, смахивая сухую пыль с ресниц, и морок исчез. Нет. Не город. Для города он был слишком правильным. Убийственно, математически ровным. Бесконечные ряды приземистых серых каменных коробок тянулись от самого подножия нашего склона до противоположного, скрытого во мраке края долины. Улица за улицей. Блок к блоку. Идеально выверенные углы, пугающе прямые линии. Сотни плоских крыш. Тысячи. И все до единой — абсолютно целые. Стены стояли так, словно их выкладывали по туго натянутому отвесу. Ни единого пролома в сухой кладке. Ни одного осыпавшегося карниза. Ни одной треснувшей от времени или удара плиты. После всех тех изувеченных руин, в которых мы с Сандрой жили и прятались до сих пор, эта невозможная, жуткая сохранность орала дурниной почище любой опасности. Это была одна сплошная вывеска «Не влезай — убьёт», только размером с целую долину.
Я прищурился, разглядывая ближние ряды. Окон в домах не было. Вообще ни одного. Просто глухие, слепые каменные коробки. Двери, правда, имелись. Точнее — издевательская пародия на двери. В торце каждой такой коробки была врезана тяжёлая плита с богатым резным наличником. И косяк, и массивный выступающий порог вытесали на совесть, безымянные мастера явно старались. Вот только открыть эту дверь было невозможно при всём желании. Сплошной камень, влитой в монолит стены. Фальшивка. Вход, высеченный для тех, кому не нужно дёргать за ручку.
Сотни одинаковых серых коробок. Сотни глухих входов, которые никуда не вели и ни разу не открывались с тех пор, как их выбили зубилом.
— Докладывай, — потребовала Сандра тихо, не повышая голоса. Она стояла на полшага позади меня, чуть в стороне от опасной кромки. Голова склонена к плечу. Лицо застыло, превратилось в напряжённую маску, словно она вслушивалась в мелодию, недоступную живому уху. — У меня внизу всё плохо. Там шепчут. Шепчут так много и густо, что у меня внутри черепа всё звенит.
— Как тогда? В том мёртвом городе на перевале? — спросил я, чувствуя, как по спине ползёт липкий пот. — Нет, — она зябко передёрнула плечами и вслушалась ещё пристальнее. — На перевале была живая, злая перекличка. Как толпа на раскалённой площади: один заорал, другой подхватил, и пошло по кругу гулять. А здесь… Здесь просто читают. Ровно, монотонно, без единой паузы на то, чтобы набрать в лёгкие воздух. У каждого из этих домов — свой собственный чтец. И этих домов там внизу, Марк, чёртова уйма. Я стою, будто посреди ярмарки в самый базарный день. Всё вокруг гудит, давит на уши, а ни единого слова не выцепить. Сплошное месиво звуков. — Что хоть бормочут? Молитвы свои, песнопения? — Слова старые. Чужие, царапающие. Вообще не наши. — Она повела левым плечом, словно сбрасывая невидимую пятерню. — Это звучит как списки. Помнишь, как зачитывают длинную, скучную инвентарную опись?
Ещё бы. Я это знал. До тошноты отлично помнил эту въедливую интонацию. Еженедельная переучётка казённого белья в холодной прачечной. Бесконечная перекличка свежих малолеток на плацу. Ровный, стеклянный, абсолютно мёртвый голос воспитателя, который цедит фамилии без капли выражения. Потому что спешить ему некуда, а жалеть в этом списке некого — все давно посчитаны, пронумерованы и поставлены на баланс. И если у каждого из этих каменных гробов в долине есть своя опись, значит, в неё педантично вписан и сам тухлый хозяин, и всё его барахло, которое ему заботливо сложили за фальшивой дверью на вечное хранение.
— Дома внизу без окон, — я начал докладывать ровным, сухим тоном, стараясь не передавать ей свою тревогу. — Двери все до единой каменные, цельные, выбиты прямо в стенах. Открыть их невозможно. Это не жилой лагерь. Это городок, в котором никто и никогда не дышал. — Дома мёртвых, — очень тихо и тяжело обронила Сандра. Ветер трепал её жёсткие волосы, а она стояла неподвижно, как соляной столб. — Михель про такие дрянные места рассказывал. Древние поля погребений, которые ставили у окраин самых старых городов. В каждой такой коробке глубоко под камнем лежит её хозяин. И всё его богатство, собранное на ту жизнь. А дверь снаружи нарисована только потому, что она для него, а не для нас. Ему туда-сюда шастать можно. Нам — заказано. Живым в такие поля соваться нельзя. Совсем. Артель Михеля однажды набрела на такое кладбище в пустошах. Они обходили его дурным крюком по солончакам, целую неделю убили на обход. Чуть от жажды не передохли все до единого, но внутрь так и не сунулись.