Воины сновидений 1

Глава 13. Дома мёртвых

Спать на камнях, когда у тебя под кожей гуляет озноб, — занятие на любителя. Я к таким не относился.

Огонь мы той ночью не жгли. И не из каких-то там высоких соображений, а из банальной, кристально чистой трусости. Впереди, на полперехода от нас по ущелью, шагали четверо или пятеро крепких ребят. И судя по их литым каблукам и тяжёлому железу, они умели за себя постоять. Раз уж они не постеснялись запалить костёр в полную силу посреди голодных Песков, значит, гостей не боялись. А может, и ждали. Я напрашиваться в гости не планировал. Особенно в качестве дичи.

Мы заползли в глухую каверну под обвалившейся грядой, втиснулись туда впотьмах и просидели спина к спине до самых зарниц. Острый камень немилосердно впивался мне под рёбра. Я лежал, стискивал древко копья побелевшими пальцами и слушал темноту за двоих. Сандра свою часть ночи отстояла честно, а потом всё-таки провалилась в короткую рваную дремоту. Её колотило мелкой дрожью, она вздрагивала во сне, как побитая собака. Будить я её не стал. Пусть хоть так.

Пустыня в ту ночь гуляла вовсю. Шорохи, скрипы, шелест сухой породы. Где-то высоко на ярусах осыпался щебень. На дальней осыпи кто-то крупный возился и чавкал. А потом во мраке кто-то вздохнул — тяжко, влажно и так сипло, словно волок на собственном горбу всю эту чёртову гряду. Я насчитал три таких вздоха, каждый длиннее предыдущего, и мысленно обматерил сам себя. Считать вслепую чужое дыхание — верный способ свихнуться ещё до рассвета.

К той мутной серой поре, которую в этих краях по ошибке называют утром, я был смят, зол и мечтал только об одном: встать, разогнуть окоченевшие колени и перестать строить из себя надежду и опору для спящей слепой девчонки.

— Спал? — голос Сандры резанул тишину сухо и абсолютно ровно. Она уже сидела прямо. Пальцы привычно, без малейшей утренней дрожи ощупывали нашу тощую походную суму. — Вполглаза. — Врёшь. В четверть. Я слышала, как ты дышишь. Ты трижды за ночь замирал и не дышал. Слушал. Возражать было нечего. Я молча вложил ей в ладонь её долю.

Утренний пир удался на славу. По четыре выверенных глотка из фляги на брата. Я теперь отмерял воду зубами: процеживал, катал во рту до последнего, пока язык не переставал шершавить нёбо. Вдобавок — по узкой, шириной с палец, полоске вяленого мяса. Жёсткого, как подошва, и пересоленного настолько, что челюсти сводило судорогой. Наш скарб таял. Тот запас, что у врат казался нам царским богатством, сейчас выглядел жалко. Обычная кучка стремительно исчезающей еды. Время здесь работало против нас, высасывая силы с каждым привалом.

Я с трудом поднялся, до хруста размял затёкшую шею и выдал сводку: — Тропа перед нами чистая. Гряды по бокам понемногу лысеют и оседают в песок. Наша жилка на месте, бьёт чуть левее вчерашнего. Жить можно. Это я вслух сказал. А про себя добавил: жить можно, если не оглядываться. Ещё вчера у нас за спиной лежало пустое, мёртвое ущелье. А сегодня там стыла чужая зола и кривился выбитый на камне знак. Я то и дело ловил себя на том, что дёргаю головой, проверяя тылы. Злился на себя за эту нервозность, клялся больше не смотреть — и через сотню шагов снова оглядывался. Шея у меня всего одна. И если раньше её хотели свернуть только местные твари спереди, то теперь к ним добавились вооружённые люди сзади. Шикарный выбор.

Второй знак мы встретили через тысячу шагов. Ущелье здесь сужалось, стискивая тропу между двумя гладкими каменными лбами. Как в горлышке бутылки. И на правом валуне, прямо на уровне глаз взрослого мужика, было глубоко выцарапано железом: знакомый косой клин и три коротких злых штриха поверх него. Борозды были совсем свежими, их ещё не успело припорошить песком. Они тускло блестели в сером сумраке скомканного утра.

— Опять он, — процедил я, останавливаясь. — И торчит на самом видном месте. Пялится прямо на тропу. Даже если захочешь мимо пройти — не пропустишь.

— Артельные так не метят, — тихо проговорила Сандра. Она вслепую вытянула руку, и я подвёл её пальцы к вырубке. Они забегали по камню быстро и цепко, ощупывая глубину борозд, углы наклона, читая послание через камень. — Михель мне рассказывал. Настоящая, битая жизнью поисковая артель свои метки всегда прячет. Нашли годный схрон, тайник или безопасный проход — они царапнут где-нибудь внизу, у самой земли, под валуном. Чтобы свой человек, который знает, куда смотреть, всё понял, а чужак прошагал мимо. А так… Открыто, нагло, напоказ режут только те, кто считает эту землю своей собственностью. Ловчие старших домов так метят охотничьи угодья. И псарни.

Псарни. Одно слово, а ударило так, что у меня скулы свело. Из памяти мигом вытащило то, что я всеми силами старался похоронить там, в реальности. Узловая станция. Промозглый ветер. Грязный, растоптанный снег вперемешку с угольной пылью и пар из-под тяжёлых вагонов. И тот самый свист в два пальца. Длинный, с гадким переливом-оттяжкой в самом конце. От него у любого бродяги кишки стягивает в тугой узел. Сытый, хозяйский смех из тёплого, ярко освещённого головного вагона. Свистеть умеют все, у нас половина приюта так закладывала, что стёкла дрожали. Но свистеть по-псарски, с этим коротким, обрывающим звук снятием со следа, — это совсем другое искусство. Этому не учат беспризорников. Этому учат только тех, чья работа — спускать свору на живое мясо.

— Догонять будем? — ровным, ничего не выражающим голосом спросила Сандра. Но я услышал эту крошечную паузу перед вопросом. Она проверяла меня на прочность. — Нет, — я с отвращением сплюнул вязкую от жажды слюну в чёрный песок. — Сперва я хочу понять, сколько их там впереди шагает. И какие у них порядки в отряде. Идти со спины к сытым людям с оружием, когда у тебя самого голые ладони и слепая девчонка на прицепе, — это непозволительная роскошь. Улица за такие подарки наказывает быстро и больно. — С полупустыми руками, — сухо и педантично поправила Сандра, поудобнее перехватывая свою лямку. — Не забывай, у нас есть жало на тридцать крон. — Вот именно поэтому я и не хочу махать им перед первым же встречным. Увидят — заберут. А вместе с ним и наши жизни. Так что держимся позади и не отсвечиваем.