Страница 7 из 338
На безымянной крупной узловой станции эшелон с лязгом буферов и свистящим шипением тормозов встал на дозаправку котлов водой. Тяжёлая дверь нашего вагона с грохотом отъехала в сторону, впуская в духоту струю ледяного ночного сквозняка, и усатый станционный кондуктор скучным, монотонным казённым голосом выкрикнул, щурясь в помятую бумажку:
— Сольвей! Ариана Сольвей. На выход! В общий вагон, с вещами, живо!
От светящихся тёплым, уютным светом классных вагонов по заплёванному, мокрому перрону мерно, печатая шаг, вышагивала девчонка в добротном, дорогом форменном пальто. Вот только родовые дворянские шевроны на её рукавах были грубо, с мясом спороты, оставив торчащие белые нитки на тёмном сукне. Спина вытянута звенящей струной, острый, упрямый подбородок вздёрнут к небу, в тонкой, изящной руке намертво зажат тяжёлый кожаный саквояж. Шла она с таким ледяным, невозмутимым видом, будто весь этот грязный заштатный вокзал с его вонью мазута принадлежал ей по праву рождения, а все остальные здесь лишь переминались с ноги на ногу из её личной милости.
Вдогонку ей из тамбура ярко освещённого головного вагона заливисто, с издевательской оттяжечкой свистнули в два пальца. Так не дразнят ровесников в играх. Так, как я не раз слышал на богатых псарнях, надменные псари отзывают зарвавшуюся, тупую свору гончих. А следом из окон раздался дружный, раскатистый гогот — сытый, невероятно жестокий, истинно барский гогот тех, кто абсолютно уверен в своей полной безнаказанности.
Я запомнил этот свист. Сам не знаю зачем — просто отложил куда-то на самое дно памяти, туда, где у меня хранились все неоплаченные долги, которые однажды придётся вернуть с процентами. Так свистят на того, кого держат за собаку. А я очень не любил, когда человека держат за собаку, — даже вот такую, с задранным к небу носом, которой на меня плевать с высокой колокольни.
Девочка даже не обернулась на этот шум. Ни один мускул не дрогнул на её бледном лице.
Она легко, почти изящно поднялась по крутым железным ступеням в нашу вонючую, пропахшую страхом теплушку, брезгливо и быстро окинула холодным взглядом весь этот вагонный табор оборванцев, сопящий в полутьме. Безошибочно выхватила нас с Сандрой и пустоту вокруг нас — и решительно, чеканя каждый шаг, уселась рядом на жёсткие, неструганые доски. Саквояж бережно пристроила на худых коленях, вцепившись в потускневшие медные застёжки так, что костяшки её длинных пальцев побелели до мертвенной синевы.
— Сольвей, — тут же зашушукались, зашипели ядовитыми клубками змей за нашими спинами. — Те самые. Из западных предателей. Проклятая кровь.
Про некогда великий и могущественный опальный род Сольвей краем уха слыхал даже я, хоть и вырос за высоким приютским забором. Древняя, гордая фамилия, знаменитые пастыри-светоносцы, поколениями без потерь водившие богатые торговые караваны через самые гиблые сновидения, пока тридцать лет назад с чудовищным грохотом не пал Запад. Государственный сыск тогда так и не доискался, кто именно распахнул тамошние гигантские врата, пустив в наш мир полчища тварей, поэтому всю вину для отчётности и галочки свалили на Сольвеев. Дворянские грамоты отозвали одним росчерком пера, богатые земли и особняки отписали в казну, а само славное имя смешали с отборной грязью. Выходит, сейчас передо мной на грязных досках сидела настоящая потомственная аристократка с многовековой историей, которую только что брезгливо вышвырнула из мягкого, безопасного вагона её же высокородная, но трусливая родня.
Я случайно поймал её взгляд в полутьме вагона, когда она повернула голову. Серый, невероятно колючий, злой до звенящей, иссушающей сухости — и я поспешно, как трусливый побитый пёс, отвёл глаза в сторону. Смотреть в такие глаза было почти физически больно.
Похоже, на сегодня моей главной задачей в этом проклятом всеми богами поезде стало собирать вокруг себя изгоев всех мыслимых мастей и расцветок. Слепая девчонка, опальная дворянка с клеймом предателя… Для полного, идеального комплекта неудачников не хватало только наследника княжества. Но тот, хвала небесам, с комфортом ехал в головном вагоне, жрал свой швейцарский шоколад и глубоко плевать на нас всех хотел с высокой колокольни.
До Виндхольма, конечной точки нашего мрачного путешествия, мы добрались уже в глухой, чернильной, непроглядной темноте.
Я задремал было под монотонный, убаюкивающий стук колёс, неудобно привалившись затёкшим плечом к холодной, вибрирующей стене вагона, но проснулся от внезапного, встревоженного и напуганного гула. Все, кто только мог подняться на затёкшие ноги, облепили грязные, покрытые изморозью окна по левому борту, нещадно давя друг друга. Я торопливо протёр запотевшее стекло рукавом рубахи и приник к нему ледяным лбом.
Огромный город раскинулся в широкой низине, богато расцвеченный тысячами жёлтых электрических огней, — с виду обычный, процветающий большой город с дымящими трубами фабрик и высокими шпилями ратуш. Но над ним, на доминирующем высоком холме, зловеще и неотвратимо возвышалось то самое монументальное строение, ради которого нас всех сюда пригнали, как бессловесный скот на бойню.
Огромный, циклопический глухой белый купол высотой этажей в шесть, не меньше. Яркие, слепящие прожекторы, густо расставленные по всему периметру карниза, били прямыми лучами света прямо в низкие, тяжёлые, нависшие над городом тучи, заставляя здание жутковато светиться в ночной темноте, словно гигантский, отполированный ветрами обглоданный череп.
И ни единого окна на всём необъятном фасаде. Сплошная глухая, мёртвая стена из гладкого белого камня. Тюрьма для разума.
— Что там видно, Марк? — тихо спросила Сандра, нервно дёргая меня за рукав.
Я хотел было привычно отшутиться, выдать что-нибудь нарочито лёгкое и язвительное про безвкусную каменную громадину на холме, чтобы сбить нарастающую в вагоне панику. Но слова комом застряли в пересохшем горле. Я судорожно сглотнул, но легче ни капли не стало.
— Дом, — хрипло, чужим, надломленным голосом выговорил я, не в силах оторвать загипнотизированный взгляд от белого светящегося черепа на холме. — Дом Первого Сна. Приехали.