Страница 6 из 338
Сало я принял без всякого жеманства и ложной скромности. Отказываться от честно заработанного куска в приюте не принято, за такое могут и побить, решив, что ты брезгуешь. На том и сошлись, без лишних слюнявых соплей и громких клятв в вечной дружбе до гроба. Как любили философски поговаривать у нас на заднем дворе: хочешь понять, что за человек стоит перед тобой, посмотри внимательно, как он отдаёт долги. Пит расплатился мгновенно, без лишних пустых слов и не торгуясь за каждый грамм. Взял услугу на карандаш. Нормальный, правильный парень, хоть и деревенский увалень.
Ближе к густым, сизым сумеркам с плановым обходом в вагон заявился Брам. Воспитатель с комфортом ехал в тёплом купе с проводниками, пил горячий чай, но каждые несколько часов исправно инспектировал гремящий состав, пересчитывая своих подопечных по стриженым головам. Нас, лоденских приютских, в этом конкретном вагоне набралось всего трое смертников: я да двое мелких, вечно зашуганных погодков с кухонного двора. Брам цепко, по-собачьи выхватил всех троих тяжёлым взглядом из серой колышущейся массы, сухо кивнул каждому, а возле меня притормозил, упёршись руками в бока.
— Прибился уже к кому-то, волчонок? — Он выразительно, с тяжёлым сомнением покосился на слепую Сандру и на широкую пустоту вокруг нас.
— Места тут много, — огрызнулся я, пряча руки в карманы. — Дышать легче, не воняет так сильно.
— Ну-ну, — буркнул Брам и машинально, по старой привычке одёрнул на мне воротник. — Места ему, ишь ты, разборчивый какой. Смотри не потеряйся на просторах, когда спать ляжешь.
И зашагал дальше по узкому проходу — грузный, неторопливый, словно старый дубовый шкаф, глухо позвякивая оторванными пуговицами в бездонном кармане пальто. У самых раздвижных дверей он замер и, беззвучно шевеля толстыми губами, пересчитал нас ещё раз, тыча узловатым пальцем в воздух. Так, на всякий случай, для казённой отчётности.
К позднему вечеру поезд с натужным, хриплым воем локомотива втянулся в Гиблую милю, и вагонный гомон смолк сам собой, мгновенно, будто всем разом перерезали глотки невидимым ножом. Даже ритмичный перестук железных колёс на стыках сделался каким-то неестественно глухим, вязким и осторожным — хотя казалось бы, мёртвому железу какая разница, по какой земле катиться?
За мутными, густо закопчёнными паровозным дымом стёклами потянулась бесцветная, абсолютно мёртвая земля. Мелькал лес, напрочь лишённый не только зелёной хвои, но и самых мелких ветвей, — из серой, словно присыпанной пеплом почвы торчали лишь голые, гладкие стволы, похожие на обглоданные кости исполинов. Промелькнула забытая богом деревня: вроде и дома целехоньки, крыши из дранки не провалены, и бревенчатый колодец с журавлём на месте, и деревянные ворота ничуть не покосились. Но смотреть на всё это было физически тяжело, до тошноты и рези в глазах. Взгляд то и дело бессильно, как по льду, соскальзывал, не находя зацепок и привычной опоры, словно пейзаж был неумело нарисован блёклой, разбавленной акварелью, безжалостно расплывшейся под дождём. Я до рези в глазах попытался разобрать выцветшую вывеску на чудом уцелевшей станционной будке, но ничего не вышло: облупленные буквы вроде бы знакомые, родные, а в осмысленные слова не собираются, хоть ты башкой о стекло тресни.
Над пустой, заросшей высокой полынью деревянной платформой горел одинокий фонарь. Столб стоял ровно, не покосившись, электрическая лампочка светила исправно, отбрасывая чёткий жёлтый круг на гнилые доски — значит, живой ток откуда-то с большой земли сюда регулярно подавался. И вот этот живой, упрямо горящий в ночи свет посреди абсолютного, давящего на психику запустения оказался самым жутким из всего, что мне вообще довелось увидеть за свои недолгие двенадцать лет. Я прекрасно знал, как выглядят заброшенные места, насмотрелся на горелые руины и гнилые склады за свою жизнь на окраинах. Но эту станцию не бросали люди в панической спешке, спасаясь от врага. Просто само это место словно выцвело, истончилось как старая половая тряпка и намертво забыло, что когда-то вообще принадлежало живым, дышащим людям.
На крыше нашего броневагона сопровождения с металлическим, зубовным скрежетом, резанувшим по барабанным перепонкам, повернулась башенка, и пулемёт медленно, слепо повёл черным провалом ствола вдоль серого мертвого леса. Никаких реальных целей там не было и быть не могло. Просто по этим гиблым местам иначе не ездят по уставу. Положено целить во тьму — будут целить во тьму.
— Что там, за окном? — едва слышно, напряжённо спросила Сандра. Она подалась вперёд, судорожно втягивая ноздрями спёртый воздух вагона, словно пыталась унюхать пейзаж.
— Деревня какая-то. Вся серая, как пепел из печи. Название прочесть не могу, глаза слезятся и болят от неё.
— Это реальность истончилась, — глухо, замогильным голосом пояснила она. — Михель рассказывал, что здесь когда-то давно открылись огромные дикие врата. Их вовремя не заметили дозорные и захлопнули слишком поздно, когда зараза уже пошла. Люди-то вроде спаслись, убежали сломя голову, вот только напрочь забыли свою родную деревню. Даже те, кто в ней родился, вырос и землю пахал. В казённых бумагах сухие записи остались, метрики лежат в архивах пылятся, а в памяти людей — звенящая, глухая пустота. — Она медленно повернула к невидимому за окном стеклу своё слепое, напряжённое лицо. — С каждым грёбаным годом таких мертвых пятен на земле всё больше и больше. И новых врат открывается тоже больше. Мир просто рвётся по швам, как гнилая ткань.
Я мрачно промолчал, до хруста стиснув челюсти. Слова Сандры ложились тяжёлым, холодным камнем на самое дно желудка, убивая остатки аппетита. Пальцы левой руки машинально забрались под рубаху и нащупали костяную плашку. Тёплая от моего тела. Гладкая, затёртая до блеска. Совершенно, абсолютно бесполезная против того хтонического ужаса, что ждал нас впереди. Но она была моя. Единственное, что у меня было в этом выцветающем мире.
После того как жуткая Гиблая миля наконец-то осталась позади во мраке и за окном снова замелькали нормальные, живые, тёплые огни полустанков, в нашей теплушке ещё долго стояла гнетущая, вязкая тишина. Даже невозмутимый здоровяк Пит жевал своё чесночное сало абсолютно беззвучно, стыдливо прикрывая рот широкой ладонью, чтобы не нарушать этот могильный покой.