Страница 64 из 338
Больше мы не разговаривали. Совсем. Ни единого шороха. Общались только короткими щелчками ногтей, осторожными жестами, силой нажима руки на локте. Сандра один раз хотела что-то сказать, уже приоткрыла бледные, потрескавшиеся губы, но с силой, до металлического привкуса крови прикусила губу и просто глухо стукнула меня костяшками пальцев по запястью вместо слов. Этот мёртвый, опустевший город нас внимательно слушал — теперь я знал это наверняка, собственными ушами убедился, — и всё, что он слышал, он безвозвратно забирал себе в коллекцию.
Сандра по дороге провела быстрый, невероятно рискованный опыт — абсолютно молча, одними только резкими, рваными остановками. Мы мгновенно замирали, сливаясь с серым фоном, превращаясь в недышащие каменные статуи, на полсотни долгих, отмеренных вдохов. И шелест вокруг нас постепенно редел. Расползался по глубоким щелям, терял к нам свой фокусный хищный интерес. Но стоило нам сделать новый осторожный десяток шагов, чуть шаркая тяжёлыми подошвами — он немедленно стягивался снова. Плотнел, клубился живым, осязаемым туманом ближе к нашим пяткам и скрипящим кожаным ремням.
На третьей такой вынужденной остановке Сандра выстучала мне на запястье, медленно, с силой вдавливая короткие ногти в кожу: он идёт на звук. Всё живое и неживое здесь ходит на звук.
Тьма всегда ходит на звук. Моё первое, с таким трудом выстраданное правило, заработанное кровью на встрече с тварью-утюгом у костра, прекрасно годилось и для этого бездыханного, пыльного шёпота. Похоже, моё скромное первое правило оказалось гораздо крупнее, чем просто полезный совет на ночь: это был фундаментальный закон здешней вывернутой наизнанку природы. Жаль, нельзя запатентовать у нотариуса и продавать наивным новичкам за золотые кроны перед выходом во врата.
Двор семи входов встал поперёк нашей дороги так, как встаёт тучный, наглый, уверенный в своей безнаказанности писарь поперёк очереди за пайком: обойти в принципе можно, но выйдет себе втрое дороже, времени потеряешь уйму, и оба это прекрасно знают с первой секунды конфликта.
Узкая, мрачная улица, по которой мы так долго и мучительно крались, впадала прямо в него. И вытекала с другой стороны — я чётко, как на ладони, видел прямоугольный тёмный проём напротив, шагах в сотне от нас.
Сто шагов через абсолютно открытый, ровный круглый двор, простреливаемый со всех сторон. Или бесславно разворачиваться, возвращаться назад на два пройденных в напряжении квартала и бесконечно петлять по боковым узким проулкам, о которых я не знал ровным счётом ничего, кроме того, что в них царит кромешная тьма и, скорее всего, нет выхода.
Я предельно осторожно осмотрел двор из-за угла. По-приютски, одним прищуренным, слезящимся глазом, не высовывая головы дальше линии брови. Двор был идеально круглый, шагов сто в поперечнике, не больше. Тёмные, циклопические базальтовые плиты выметены до голого камня: ни случайной песчинки, ни обломка колонны, ни брошенной обглоданной кости. Я уже примерно представлял, кто или что работает здесь ночным дворником с такой маниакальной тщательностью.
По правильному кругу в монолитных, неприступных стенах зияли ровно семь входов. Высокие, в два полных человеческих роста, массивно обрамлённые сложной, пугающей резьбой. За каждым стояла такая осязаемая, густая и плотная темнота, что унылый серый здешний свет обламывался прямо о высокий каменный порог, не в силах проникнуть внутрь ни на дюйм. Семь чёрных, выверенных геометрических прямоугольников. Семь закрытых, терпеливо ждущих свою порцию ртов.
А над входами, по всей бесконечной дуге стены, шёл один и тот же повторяющийся рельеф: гигантские весы. В человеческий рост размером. С длинным, прямым каменным коромыслом и двумя широкими чашами на цепях. На левой чаше каждых весов одиноко лежало каменное пёрышко — то самое, вырезанное с таким издевательским тщанием, что каждая микроскопическая бородка топорщилась отдельно.
А правая чаша у всех семи огромных весов была безжалостно отбита. Не выветрена от времени, не осыпалась от старости — грубо, с применением тупой звериной силы отбита. Сколы были неровные, рваные, значительно светлее и свежее остальной древней резьбы. Может, сто лет назад, может, тысячу, но кто-то невероятно сильный целенаправленно прошёлся по этому двору с тяжёлым боевым молотом и нарочно, методично сбил у всех семи весов одну и ту же правую чашу. Ту самую, на которую обычно что-то кладут для фатального сравнения.
— Рассказывай, — еле слышно, с нескрываемым напряжением шепнула Сандра мне в спину, обдав жаром.
Я рассказал — сильно нагнувшись к её лицу, в самое ухо, шевеля одними только пересохшими губами, чтобы не выпустить наружу ни капли звука. Она долго переваривала услышанное в тяжёлом молчании. Потом сказала странное и по-настоящему жуткое:
— Михель когда-то давно говорил: старые люди там, в притонах, спьяну рассказывали — они взвешивают. Кого встретят на своём пути, того и взвесят без лишнего спроса. Сердце кладут на чашу против пера. Лёгкое, чистое от крови сердце — проходи с миром. Тяжёлое…
— Что значит — тяжёлое? — по спине, прямо под натёртым ремнём, побежала неприятная, ледяная струйка пота.
— Он не знал. Никто из тех, чьё сердце оказалось тяжёлым, ни разу не возвращался обратно, чтобы об этом рассказать.
— Утешительно до дрожи в коленях, — я мрачно, исподлобья посмотрел на отбитые, изувеченные чаши над чёрными арками. — А если взвешивать тупо не на чем? Куда они собираются класть это чёртово сердце?
— Вот это меня и пугает сейчас больше всего остального, Марк. Весы без второй чаши не остановятся и не уравновесятся никогда. Прощения не будет. Баланса не будет.
Мы снова тяжело, обречённо помолчали. И в этот самый миг где-то в немыслимой, бездонной и холодной глубине одного из чёрных входов — звук шёл не по воздуху, а прямо из-под каменных плит, отдаваясь в истёртые подошвы ботинок — что-то невероятно длинно, сухо, с протяжным хрипом вздохнуло. Словно под городом ворочались гигантские, усталые мехи. Может, это просто осел древний слежавшийся песок в пустотах. Может, нет. Вездесущий, доводящий до бешенства шелестящий шёпот города на этот одинокий вздох мгновенно притих, забился по щелям, как притихает перепуганный насмерть класс при тяжёлых шагах директора с розгами. И эта внезапная, абсолютная, звенящая тишина сказала мне о местной иерархии жутких хищников гораздо больше, чем вся их изощрённая каменная резьба вместе взятая.