Страница 63 из 338
Я бережно прижал холодный, гладкий горшок к груди, как родного брата. На втором шаге обратно, когда спасительный серый свет открытого порога был уже совсем рядом, ветхий ремень хитинового лотка с провизией предательски сполз с моего правого плеча и с размаху тяжело повис на сгибе локтя, дёрнув спину. Равновесие немедленно пошло к чертям собачьим. Я замер, балансируя на одной ноге, как нелепый цирковой акробат. Намертво прижал тяжёлый горшок острым подбородком к ключице, скосил глаза вниз, рискуя свернуть шею, и медленно, миллиметр за долгим миллиметром, подтянул ремень локтем вверх, стискивая зубы с такой яростью, что невыносимо заболели корни челюстей.
И только убедившись, что груз снова надёжно закреплён, сделал победный третий шаг, благополучно выйдя на улицу к ждущей Сандре.
Густая, липкая темнота за полками лавки так ни разу и не шевельнулась. Может, там никого и не было. А может, оно просто крепко спало после сытного обеда. Я не стал это проверять. С некоторых пор я искренне, всем своим израненным сердцем горжусь своим растущим списком вопросов, которые я благоразумно не стал выяснять. Здоровее буду. Мёртвые герои воду из горшков не пьют.
Горшок торжественно, со всеми почестями переехал в лоток за моей ноющей спиной. Пришлось основательно, с матерком повозиться, увязывая его жёстким ремнём так, чтобы он сидел намертво, как влитой, и не брякал о кости хитинового лотка при ходьбе. Плюс тридцать глотков тары к активам нашего сомнительного спасательного предприятия. Тёмной зияющей лавке я вежливо, с искренней благодарностью кивнул с порога — спасибо, мол, хозяин, за неслыханную щедрость, заходите к нам в Лоден, мы обязательно проставимся, — и мы пошли дальше по узкой, зажатой глухими стенами улице.
Шёпот начался не сразу. Мёртвый город дал нам перевести сбитый дух и расслабиться ровно на два коротких квартала от разграбленной лавки.
Первой его взяла Сандра — кто бы, собственно, сомневался в её ушах. Она вдруг резко, до болезненного, долго не сходящего синяка, сжала мой локоть ледяными пальцами. Я замер на полушаге, с силой вколотив каблук ботинка в камень, чтобы удержать вес и не повалиться вперёд. Наука постоянной, ежесекундной работы со слепым напарником давно въелась в кровь: мы понимали друг друга без малейших лишних слов.
Она стояла, вытянувшись в звонкую струну, напряжённая как тугая тетива арбалета, чуть повернув голову левым ухом к исписанной резьбой стене.
— Рты, — сказала она еле слышно, одними побелевшими губами. Пальцы у неё на моём предплечье стали твёрдыми и холодными как сталь. — Много ртов. Шепчут.
— Где? — выдохнул я так тихо, что сам себя едва услышал за стуком собственной крови в ушах.
— Везде. Вокруг нас. За этими чёрными стенами. Глубоко под землёй. — Она медленно, очень медленно, чтобы не спугнуть источник, повела головой по дуге, методично прочёсывая феноменальным слухом каждый камень. — Далеко. Слов нет… Точнее, они есть. Но я совершенно не понимаю их языка. Марк… они без дыхания. Они просто шепчут и не дышат. Ни единого вдоха в промежутках.
У меня мгновенно свело пустой живот ледяной, болезненной судорогой. Голос без дыхания — это, пожалуй, было хуже всего, что я тут успел повидать, включая ту кошмарную хрень с пыльным подолом у костра. Звук физиологически делается из дыхания. Воздух из человеческих лёгких с силой бьёт по связкам, я своё честно отпел в приютском хоре за двойную порцию жидкой каши, мне можно верить. Шёпот без дыхания — это проклятый звук, который формируется из чего-то совершенно другого. Из другой, неправильной физики.
Потом этот нарастающий шёпот услышал и я.
Он не пришёл издалека, не подступил шумящей волной. Он просто в один жуткий миг оказался прямо здесь, густо растворённый в самом воздухе вокруг нас, проникающий глубоко под кожу, минуя барабанные перепонки.
Ш-ш-ша… Са-а-а… Ха-а-а…
Без чёткого направления. Без единого видимого источника. Со всех сторон сразу, по чуть-чуть, как монотонно моросящий ледяной дождь. Шептали огромные, пористые блоки древних стен. Или то невидимое, что тысячелетиями упорно пряталось за этими стенами. Или то, что лежало глубоко под ними, навечно вмурованное в фундамент.
Но вот что по-настоящему заставило меня обильно вспотеть на местном пронизывающем холоде: у этого неживого звука был ритм. Шёпот шелестел не вразнобой, как случайный ветер в сухих листьях. Он перекликался.
Одна сторона узкой, тёмной улицы тяжело, с расстановкой выдыхала: «ш-ша». Другая сторона, выждав ровную, чётко отмеренную паузу, отвечала: «са-а». Третья, где-то далеко впереди во мраке, монотонно подхватывала: «ха-а». Точно так же, один в один, перекликалась наша беспризорная партия в грязном товарном эшелоне, вагон за вагоном, когда старшие надзиратели с фонарями проверяли нас по спискам, равнодушно вычёркивая сдохших в пути. Только здесь шла своя, древняя, нечеловеческая перекличка. Тягучая, бесконечно мёртвая. Которая методично длится тысячу лет, без единого вдоха, по длинному списку, который давно уже некому читать.
— Не отвечать, — жарко, отчаянно шепнула Сандра мне в самое плечо, обдав шею дрожью. — Что бы ни услышал — молчи как убитый и не смей отвечать. Эта перекличка не наша. Мы в ней не значимся.
Я и не собирался вступать в светские дискуссии с древней кирпичной кладкой. Но через полсотни мучительно медленных, крадущихся шагов спина у меня заледенела так, что жёсткой судорогой свело лопатки. Эта проклятая перекличка ловко подобрала моё собственное слово.
Я крайне неудачно оступился на мелком каменном ломе, острая, режущая боль в переломанных рёбрах мгновенно стрельнула в грудь, и я выдохнул сквозь стиснутые до скрипа зубы — зло, коротко, не сдержавшись от муки: «тише ты». Через три долгих, мучительных вдоха глухая стена слева с готовностью, словно только этого и ждала все эти века, радостно прошелестела:
ш-ше… ты-ы…
И плавно, бережно, как драгоценность, понесла это дальше по эстафете. Из серого камня в чёрный камень. Пробуя моё случайно брошенное в сердцах слово на вкус, перекатывая его на несуществующем языке, смакуя, как подозрительный портовый скупщик пробует фальшивую медную монету на зуб.