Воины сновидений 1

Я с сомнением посмотрел на сушёных насекомых. Слепни мёртвыми фасеточными глазами посмотрели на меня. Неделю назад, в другой жизни, меня бы передёрнуло от одной мысли жрать эту хрустящую дрянь. Теперь, с урчащим пустым брюхом, я думал только о том, что по шесть штук на ужин — это прямо-таки королевская щедрость, можно ужаться и по четыре, чтобы хватило на дольше.

— За такое богатое приданое, — усмехнулся я, отправляя в рот первого хрустящего слепня, — я тебе жалованье повышаю. Так и быть. Шестьдесят крон из ста моих.

— Пятьдесят. Уговор есть уговор, счетовод. — Она аккуратно свернула тряпицу и убрала обратно за пазуху. — И не смей называть это приданым, а то уволюсь прямо сейчас, и понесёшь свою воду сам.

После ужина остро встал вопрос ночёвки. Всю прошлую неделю я решал его в одиночку предельно просто: спал вполглаза, сидя в углу и до боли сжав в кулаке острый черепок.

— Спать будем по очереди, — распорядилась Сандра. — Я первая дежурю на посту. Разбужу тебя, когда устану слушать тьму. Тогда сменишь. Зарницы отсюда нормально видно?

Я выглянул в пролом стены. Далеко, на самом краю обзора, над чёрными каменными грядами стояла моя знакомая жилка — тонкий белый шрам на небе. Мигнула холодно и погасла.

— Видно.

— Вот и хорошо. Мне, значит, остаются уши, а тебе — небо. — Она устроилась у целой стены, лицом к пролому, села прямо, держа спину ровно, как натянутую струну, руки спокойно положила на колени. — Смены будем мерить по зарницам. Тридцать вспышек отсчитаешь — буди меня. Потом тридцать твоих спишь.

— А если я от усталости просплю свои тридцать? — резонно усомнился я.

— Не проспишь. Я тебя разбужу ровно в срок. — Она сказала это с такой несокрушимой, спокойной уверенностью, что спорить с ней было всё равно что спорить с тюремным расписанием. — Спи давай, Марк. Спи.

И вот что я вам скажу. Это было странно. Я не спал при живом человеке… да никогда я не спал, получается. В нашем приюте — там ведь не спят при людях. Там спят против людей. Спят вполуха, вполглаза, засунув ботинки под голову вместо подушки и намотав ремень с кулаком на запястье. К утру там и ботинки, и твои жалкие сны, и зубы могли легко сменить хозяина.

А тут я просто лёг на жёсткий, остывающий песок, в мёртвом, заброшенном городе, в проклятой пустыне, до краёв полной тварей. Рядом с девчонкой, которая знала меня всего три дня, а я её — неделю. Я повернулся к ней спиной, закрыл глаза и уснул. Без заточенного ножа в ладони, без вонючего ботинка под щекой. Уснул тяжело и глубоко, как в детстве, которого у меня никогда в жизни не было.

Последнее, что я слышал сквозь наваливающуюся темноту, — как она тихонько поправила флягу на ремне у себя на боку. Металл звякнул. Моя вода действительно была в самом надёжном месте этой пустыни. Надо же. У меня в кои-то веки появилось место, которое я считал надёжным, и этим местом оказался живой человек.

Проснулся я от того, что мне на губы легла узкая, ледяная ладонь.

Я дёрнулся, инстинктивно пытаясь ударить, но Сандра прижала пальцы плотнее. Она сидела, склонившись надо мной, и её напряжённое лицо было близко-близко. Пальцы её второй руки легко, как птичья лапа, легли мне на запястье, нащупали жилку и стали выстукивать ритм. Медленно, по одному.

Вдохи.

Я всё понял ещё раньше, чем услышал звук.

Шшшш.

Там. Прямо за стеной сарая. Не мимо прошёл — он двигался вдоль. Звук, этот мерзкий звук волочащегося края гигантской метлы, обошёл наше убежище по кругу, неторопливо, методично примеряясь к каждой глиняной стене, и в конце концов встал у пролома. У того самого пролома, откуда нам с чёрного неба светила спасительная жилка.

Подол. Он пришёл за нами с колодезного двора сюда, на самый отшиб. Выследил. И теперь он стоял у нашей открытой двери — и слушал нас.

Сандра мерно стучала по моему запястью. Я лежал на спине, боясь даже сморгнуть, слившись с песком, и тоже слушал. Там, за тонкой глиняной стеной, на расстоянии вытянутой руки от моих замерших ног, стоит то, что стирает следы живых людей. Жилка света мигнула в проломе бледным сполохом и погасла. В её короткой, резкой вспышке я успел увидеть лицо Сандры: абсолютно спокойное, собранное в кулак, чуть повёрнутое, ухо ловит каждый шорох за стеной. Только пальцы на моём запястье выбивали счёт чуть-чуть чаще её обычного ритма.

Сорок стуков. На сорока он всегда уходил по своим делам.

Пятьдесят. Шестьдесят. Семьдесят — столько вдохов он стоял тогда во дворе после моего крика, и я тогда с перепугу решил, что это очень много.

Сто.

Он не уходил.

Интерлюдия. Вторая ночь

В прошнурованном журнале ввода старшего смотрителя Веллера было шесть строгих граф: дыхание, пульс, ход глаз, пот, ремни, примечания. Заполнять их полагалось дважды за ночь, обходом, на каждого вводного — номер койки, цифры, подпись. Тридцать лет Веллер заполнял эти графы, и тридцать лет они сходились с уставом. Приход отдельно, расход отдельно, тревога — только по форме. Устав Дома Сна не предусматривал графы «чудо» или «необъяснимое».

Этой ночью графы не сходились.

— Шестой ряд готов, — глухо доложил Ланге, догоняя его с журналом наперевес. У младшего смотрителя была цыплячья шея и почерк отличника из медицинской академии. — Дыхание шесть в минуту. У всех.

— У всех? — Веллер остановился так резко, что Ланге едва не налетел на его спину.

— У всей партии, господин старший смотритель. Ровно шесть. По уставу положено двенадцать — шестнадцать. — Ланге замялся, перо в его руке мелко дрожало. — И ход глаз…

— Что — ход глаз? Говорите чётко, Ланге. Вы не на экзамене.

— Нет его. Абсолютно нулевая активность по всему ряду.

Веллер замер между рядами. Шла вторая ночь ввода; по гулкому залу ровно плыл синий свет. У дальней стены сменная вахта вполголоса сверяла часы. Четыреста коек дышали вокруг — медленно, тягуче, вшестеро реже, чем положено спящим детям. Синие ночники горели ровно. Простыни лежали ровно. Всё лежало слишком ровно, и от этой почти гробовой ровности у Веллера, тридцать лет ходившего между этих коек, сосуще тянуло под ложечкой.

Беспокойный зал он умел успокаивать. Он знал, что делать с криками, с судорогами, с приступами паники, когда вводный рвёт ремни. Что делать со слишком спокойным, леденяще тихим залом, не знал никто, включая устав.