Воины сновидений 1

Мы сели наполнять тару. Наполнили под завязку мою металлическую флягу — ровно сорок глотков, под самую резьбу пробки. Наполнили её маленький глиняный кувшинчик — ещё восемь. Я попил из колодца ещё, про запас, давясь ледяной водой, сколько вообще влезло в стянутый желудок, и Сандра сделала то же самое.

Сорок восемь глотков тары на двоих — это не богатство, если говорить по чести. Это дней пять жизни, если идти очень скупо, экономить каждый плевок и не потеть кровью. Нам до зарезу нужен был какой-нибудь кувшин, старый горшок, бурдюк, бочка — что угодно ёмкое, чтобы тащить спасительную влагу. Но это была уже забота завтрашняя. Сейчас у нас была вода.

Плиту мы совместными усилиями сдвинули обратно, навалившись на рычаг с другой стороны. Оставили только узкую щель в ладонь толщиной: так и от солнца с тварями источник надёжно закрыт, и рычагом в следующий раз взять можно будет без такого лютого надрыва жил и стона камня.

Пока я, ругаясь сквозь зубы, возился с неподатливыми клиньями у плиты, мы успели поговорить о главном. О дороге дальше. Я рассказал ей про жилку света: тонкий, бледный луч, который иногда стоит над чёрными грядами, мигает через ровные промежутки. Промежутки эти я раньше мерил портянкой — завязывал узлы, потому что других часов проклятые Пески мне не выдали, а считать вдохами я не умел.

— Михель шёл к своему столбу света одиннадцать дней, — задумчиво сказала Сандра, сидя на камне и грея руки о колени. — Но он шёл по той стороне, при солнце, в нормальной обуви и с целой артелью опытных ходоков. Сколько, по-твоему, до твоей жилки?

— Не знаю. — Я вытер пот со лба здоровой рукой. — Десять дней. Пятнадцать. Может, больше. Она далеко, Сандра. Реально далеко. Как тоненькая трещинка в печной дверце, когда смотришь из тёмной комнаты.

— Значит, выходим с полной тарой и идём от воды до воды. Без вариантов. — Она повернула слепое лицо в сторону бескрайней ночной пустыни. — Твои ямы-ловушки — это хорошо. Найденная кубышка у валунов — тоже хорошо. Будем искать такие же по дороге. Ты говоришь, что слепни их всегда сдают? Они вьются над влагой?

— Да. Звенят там, где есть хоть капля.

— Вот и отлично. Пусть сдают. Звон слепней я слышу гораздо дальше, чем ты видишь.

Так у нас внезапно появился план. Очень простой, прямолинейный план, а значит, заранее подозрительный и сулящий неприятности: вода, каменные гряды, жилка света на горизонте. Выйти решили после ночёвки. Соваться в голую пустыню на ночь глядя, да ещё с непонятной глухой уборщицей на хвосте, не хотелось нам обоим; да и, по большому счёту, какая разница, с какой именно вспышки начинать эту бесконечную дорогу, если этих вспышек впереди будут ещё тысячи.

Уходя со двора в темноту улицы, я всё же оглянулся на шестьдесят восьмого. Его иссохшее тело сидело, привалившись к каменному венцу — теперь уже к открытому, к работающему венцу колодца. Мне вдруг дико захотелось сказать ему что-то такое… Не знаю. Что-то важное. Сказать, что вода здесь, рядом. Что мы её достали. Что её с лихвой хватило бы на двоих, если бы он не помер в двух шагах от цели. Что его старая фляга всё-таки дошла до источника и служит.

Я не сказал вслух ничего. Это было бы глупо и жалко. Просто подобрал с плиты маленький, острый черепок от моей разбитой кружки, сунул его за пояс штанов и сам не понял зачем. Пальцы как-то сами, привычно выбрали ровный край, пригодный для того, чтобы оставлять глубокие царапины на камне.

Ночевать мы встали в моём старом убежище — покосившемся сарае на самом отшибе города. Четыре оплывшие глинобитные стены, плотный нанос песка в углу и кусок звёздного неба вместо проваленной крыши. После мёртвого города с его невидимой, шуршащей уборщицей этот разваленный сарай казался мне почти королевским дворцом. Я знал тут каждый пыльный угол, каждую трещину в стене, а главное — отсюда, с окраины, было слышно открытую пустыню, а не замкнутое, давящее эхо городских улиц.

Делёж имущества вышел предельно коротким.

— Флягу понесёшь ты, — сказал я, отвязывая ремень.

Сандра так и замерла с куском жёсткого, как подошва старого башмака, скорпионьего мяса у рта.

— Я? — Её брови удивленно поползли вверх. — С какой стати? Это твоя фляга. Твой трофей.

— Моя. Именно поэтому я и говорю, кому её нести. — Я бросил флягу ей на колени. Жесть глухо, тяжело звякнула. — Я вожусь с клиньями, черепками, дверными рычагами, острыми камнями и прочим тяжёлым мусором. У меня руки заняты через раз, да и левая работает с перебоями после жала. А ты ходишь так, что под тобой даже песок не шуршит. Случись нам бежать от какой-нибудь твари — пусть вся наша вода будет у того, кто точно не споткнётся на ровном месте и не разобьёт её о камни.

Она помолчала, обдумывая аргумент. Потом кивнула, взяла флягу обеими руками — точно так, как в нашем приюте брали казённое имущество под роспись кастелянши. Я видел это заученное, осторожное движение сотню раз. Надела ремень через голову, пристроив холодный металл на боку.

— Принимаю, — сухо сказала она. — Считай, твоя вода теперь в самом надёжном месте этой пустыни.

— Смотри не зазнавайся, кубышка ходячая.

— Я просто констатирую факт.

Маленький глиняный кувшинчик на восемь глотков, разумеется, тоже остался при ней же, на тонкой верёвочке за спиной. Себе я оставил острые черепки по карманам, копьё с жалом скорпиона на конце — за спиной, наискось, — и наш тяжёлый деревянный брус. Мы уволокли его с собой от колодца, и пусть только кто-нибудь в этих Песках попробует посмеяться над придурком, который таскает по пустыне на плече кусок дверной балки. Этой тяжёлой балкой была добыта вода. Эта балка заслужила право путешествовать с нами.

Мы поели. Мясо скорпиона, безвкусное, волокнистое и отдающее пеплом, окончательно кончилось этим скудным ужином, о чём я и доложил вслух с подобающей казначейской скорбью.

Сандра молча выслушала мой отчёт и достала откуда-то из-за пазухи ещё одну грязную тряпицу. Развернула её на коленях. Внутри лежали слепни. Мёртвые, сушёные, с горкой — штук тридцать крупных, сухих телец с жёсткими крыльями.

— Запас, — невозмутимо сказала она. — Собирала со стен, пока шла за тобой по пятам. По шесть штук на ужин — на пять дней дороги растянем, если не жировать.