Страница 32 из 338
В Виндхольме сейчас шла, по моим самым грубым прикидкам, вторая ночь. А может, и не шла: здешнее время не поддавалось никаким расчётам, оно то текло густо, как застывшая на морозе смола, то пролетало со свистом арбалетного болта. Там, в реальности, где пахнет хлоркой, мокрой казённой шерстью одеял и горелой проводкой аппаратуры, Брам, наверное, стоял у железных ворот зала. Или спал у ворот — он умел спать стоя, прислонившись могучим затылком к холодному дверному косяку, скрестив руки на груди, я сам видел это не раз.
А моё настоящее тело лежало в четвёртом ряду. Беспомощное. Чистое, намертво пристёгнутое широкими кожаными ремнями к ложу, с бумажной биркой и выбитым номером на металлической дужке. Лежало и мерно дышало под ровный гул приборов. Если я тут оступлюсь, если меня здесь сожрут, высушат или распорют от пуза до подбородка местные хищники — Браму выдадут уже не меня. Ему молча выкатят лёгкий деревянный гроб, пахнущий свежей сосновой стружкой, и сунут в руку казённую бумагу с круглой печатью. «Сгорел на работе».
Я сглотнул жёсткий, болезненно царапающий горло комок мяса и категорически, раз и навсегда, запретил себе эту тему. На неё не было воды. Слёзы, сопли и дешёвая жалость к самому себе — это потеря драгоценной влаги, а влагу следовало беречь пуще глаз.
Плохие новости явились следом, строго по расписанию, как надзиратель в казарме на утреннюю поверку.
Левая рука за время короткого спасительного сна не отошла. Наоборот: предплечье вокруг вчерашней рваной царапины набрякло так, что жёсткий суконный рукав куртки угрожающе трещал по швам при каждом неловком движении. Кожа стала невыносимо горячей, туго натянутой, как барабан, с мерзким глянцевым багровым отливом. Пальцы распухли, напоминая короткие деревянные колодки, и гнулись только через острую, простреливающую до плеча боль. Яд твари или местная гнилая зараза с когтей — неважно, главное, что левая рука превратилась в совершенно бесполезный, пульсирующий жаром придаток, который только тянул к земле и мешал жить.
Жажда, которая ещё вчера была просто назойливой, кружащей над ухом мухой, за ночь выросла в злую, цепкую хищницу. Язык окончательно превратился в сухую крупную наждачку и намертво лип к нёбу. При любой попытке резко повернуть голову перед глазами радостно плыли мутные серые пятна, а горизонт угрожающе кренился в сторону. Губы лопнули на месте старой корки, и я отчётливо чувствовал солоноватый, железистый привкус собственной крови.
Я вытряс из фляги два последних жалких глотка скорпионьей жижи. Сглотнул, морщась от рези в горле. Это погоды не делало совершенно — так, капнуть водой на раскалённую докрасна печную заслонку. Мне нужна была вода. Настоящая, мокрая, чистая вода, и найти её следовало именно сегодня. Потому что завтра с таким горлом я уже буду молча ходить кругами по барханам, спотыкаться о собственные сапоги и вести задушевные беззвучные беседы с песком, пока не высохну окончательно и не стану частью местного унылого пейзажа.
С неподъёмной каменной плитой на городском колодце я в одиночку, да ещё с одной здоровой рукой, сделать не мог ничего — это мы опытным путём выяснили ещё вчера. Значит — искать другую воду в бескрайней пустыне.
Где? Хороший вопрос, Марк. Отличный вопрос. Можно сказать, вопрос жизни и смерти.
Город с его тёмными прохладными подвалами, битыми кувшинами и мёртвой тишиной манил и пугал примерно поровну. Там в теории могла быть вода. Там совершенно точно, без всяких теорий, была смерть. Пустыня, расстилавшаяся впереди, не манила вовсе — одни сплошные чёрные сыпучие волны до самого края мира. Зато в ней, по крайней мере на первый взгляд, никто не ходил за мной след в след, терпеливо дожидаясь, пока я свалюсь от истощения.
Кстати о следах.
Перед тем как окончательно уйти от укрытия сарая в открытые пески, я сделал широкую петлю. Старый, заезженный до дыр дворовый приём из прошлой лоденской жизни: уходишь вроде бы по прямой, уверенно чеканя шаг, потом заворачиваешь длинным неспешным крюком, прячешься за укрытие и возвращаешься к собственным следам сбоку, чтобы посмотреть, не прилип ли к тебе настырный хвост. В приюте старшие пацаны так ловили мелких шкетов, которые повадились таскать хлеб или курево из чужих карманов. Здесь карманом был я сам.
Я заложил глубокую дугу за высоким чёрным барханом, упал на живот, обдирая локти, и осторожно, дюйм за дюймом, выглянул из-за песчаного гребня, глядя на нитку своих вчерашних неровных шагов.
Его следы лежали точно поверх моих.
Маленькие. Круглые. Без каблука, без чёткого ранта от подошвы — как будто кто-то туго обмотал ноги мягкими тряпками. Они шли шаг в шаг, с пугающей, нечеловеческой, машинной точностью вступая в мои глубокие отпечатки, и тянулись так от самого города до моего ночного пристанища. Ни разу не сбившись с ритма.
У сарая цепочка отходила в сторону, к обвалившейся глиняной стене ровно напротив моего угла. Там следы долго топтались на месте, намесив небольшую аккуратную ямку. А потом — обрывались. Совсем.
Я спустился с гребня, подошёл к стене и замер, онемев, глядя на эту вмятину в песке. Кожа на загривке медленно, мучительно стянулась, короткие волоски встали дыбом, словно от пробирающего до костей статического холода. Всю ночь. Эта тварь стояла здесь всю чёртову ночь. За обломком стены, всего в десяти жалких шагах от меня, пока я пускал слюни с бесполезным куском камня в кулаке. Оно стояло и неотрывно смотрело на меня. Могло неслышно подойти и перерезать горло. Могло вцепиться в шею мелкими зубами. Могло сожрать, начав с мягкого живота. Но не подошло.
И главное — дальше от ямки лежал девственно чистый чёрный песок. Ни единого следа. Ни борозды от волочащегося хвоста, ни отпечатков ухода, ни смазанного пятна от прыжка. Взял и взлетел, что ли? Или испарился в воздухе, как утренний дым?
— Эй, — сказал я негромко, обращаясь к пустой полуразрушенной стене и безмолвному чёрному песку за ней. — Я знаю, что ты ходишь за мной. Не притворяйся ветошью.
Тишина. Песок только мягко шуршал под невидимым, едва ощутимым ветром, перекатываясь с гребня на гребень.
— У меня есть мясо, — я говорил медленно, с трудом ворочая языком-наждачкой, чтобы слова не слипались во рту в невнятную кашу. — Слышишь? Могу поделиться. Свежее скорпионье мясо. Ну, почти свежее, если не сильно придираться. Выходи, угощу по-соседски.
Только низкое серое небо над головой, давящее на плечи пудовым грузом, и мертвящая пустота до горизонта. Ни звука. Ни движения.