Страница 297 из 338
Эрик дошел до края черной щели первым. На мгновение помедлил перед прыжком, обернулся напоследок — рыжий, наглый, до краев полный грубой жизни, торжествующий свою победу над правилами, — и шагнул прямо в дышащую ледяным холодом черноту. Тьма поглотила его без единого всплеска звука. За ним торопливо потянулись остальные, ныряя в узкую трещину один за другим, с головой, как ныряют в зимнюю прорубь от погони. Коул исчез последним, так ни разу больше и не подняв глаз от своих сапог.
А потом стекло начало медленно сшиваться.
Я смотрел на это, не отрываясь, и жесткие волоски на загривке медленно вставали дыбом — не от животного страха. От глубокого, нутряного узнавания. Щель затягивалась. Она не осыпалась по краям хрупкой крошкой. Она именно сшивалась. Края мутной глади тянулись друг к другу и стягивались изнутри, как стягивает края глубокой рваной раны невидимая суровая нить.
Размягченная поверхность застывала обратно в крепкий лед. Стеклянный разгон бежал от краев трещины к самой середине всё быстрее, набирая силу, и через десяток ударов сердца там, где только что зияла просторная воровская дорога к воле, снова лежала ровная, незыблемая, вечная стеклянная гладь. Без единой трещинки. Без малейшего следа. Без единого шва на блестящей корке.
Я слишком хорошо знал этот пугающий почерк. Узнал его сразу, всем своим темным нутром.
Точно так же, беззвучно и чисто, стекло сомкнулось вчера над сапогом Эрика, не оставив даже рубца. Точно так же жадно и бесследно затягивалась любая прореха в этом стеклянном мертвом мире. Это была кропотливая работа всё той же породы, что жила и пульсировала у меня под ребрами. Тьма умеет не только рвать в клочья, накрывать пеленой да прятать концы. Тьма умеет виртуозно сшивать. Стягивать два разрозненных места в одно целое, запечатывать тайные проходы, затворять зияющие раны и открытые двери намертво.
Я почуял этот новый глагол всем нутром — так же жадно и жутко, как почуял когда-то свое темное родство со стирателем. Еще одно скрытое слово моего черного ремесла, которого я пока не умел применять, но уже четко узнавал в лицо.
Когда-нибудь, если только доживу, я освою и это. Обязательно научусь сшивать разорванное и затворять наглухо, закрою за собой не одну чужую дверь. Такое острое чутье на изнанке не приходит к человеку зря — раз оно проснулось, значит, придет и час пустить его в дело. Но точно не сегодня. Сегодня я был просто измотанным, ободранным парнем, который стоял и смотрел, как навсегда затягивается перед ним легкая, спасительная дорога, и строго-настрого запрещал себе о ней жалеть.
Короткий ход закрылся. Ватага сгинула без следа — то ли действительно к молниям и воде вынырнула, то ли провалилась прямо в голодное брюхо этой ненасытной равнины, поди теперь разбери. Эрик ушел. Живой, наглый, первый. Обогнал нас всех, как и грозился с самого начала. И то ли выскочил прямиком к воле, то ли с размаху влез в такой страшный долг, из которого живым нет ходу. Каменный весовщик с пустыми глазами его запомнил, а здешние стражи, как я уже успел усвоить на своей шкуре, помнят невероятно долго и взыскивают всё до последнего гроша.
Тимка так и остался лежать там, где его бросили. На грязном, пропитанном потом чужом плаще, у подсыхающего темного пятна, которое прожорливое стекло почему-то не допило до конца.
Я подошел к нему. Медленно, тяжело переставляя ватные, гудящие ноги. Постоял над сжавшимся телом. Совсем еще мальчишка, года на два младше меня. Тощий, нескладный, с этой своей нелепой, торчащей цыплячьей шеей, ради которой я и запомнил его лицо еще там, на безопасной кромке равнины. Глаза у него были широко открыты и смотрели прямо в мутное, равнодушное фиолетовое небо, будто силились высмотреть там спасение.
Я тяжело опустился на колени и закрыл их ему ладонью — жесткой, шершавой от работы, черной от въевшегося песка и собственной запекшейся крови. Кожа на мальчишеском лице под моими пальцами была еще теплой.
Хоронить его здесь было негде, да и нечем. Могилу в толще стекла не выдолбишь даже мечом, земляной холмик сверху не насыплешь — тут и горсти обычной грязи не сыскать во всей округе, одни лишь намертво вмороженные мертвецы глубоко под гладью. Я даже грошового жетона не мог снять с его груди на шнурок, чтоб унести с собой хоть имя, — жетона у этого пацана сроду не водилось, как и у многих безродных. Ничего у него не было. Только короткое имя, которое мне на ночь глядя подарил перепуганный, трясущийся Коул.
— Тимка, — сказал я вслух, тихо и хрипло. Сказал просто для того, чтобы не забыть. Чтобы хоть один раз на этом треклятом свете кто-то назвал его по имени, а не безликим куском мяса. — Тимка. Слышишь? Я запомнил.
Глупо всё это. Мертвым абсолютно всё равно, помнят их или нет. Но я так делал всегда, сколько вообще себя помнил, — бережно таскал на себе чужие мертвые имена, как другие таскают золотые кроны. Парня сорок первого, что страшно закричал в темноте коридора казенки. Безномерную девчонку Лиску с двумя смешными косицами. Теперь вот его. Целую длинную вереницу тех, кого я не сумел вовремя вынести на себе, — а имена вот вынес. Кто-то же должен это делать. Раз чужая память — это единственное, что я пока умею выносить с этой изнанки без потерь, значит, пусть будет память. Побуду ходячей книгой. Живой книгой мертвых имен, раз уж на большее геройство не сгодился.
Я медленно поднялся, и перетруженные суставы громко хрустнули в тишине.
Сандра преданно ждала меня у обломков остова, сидя рядом с разметавшейся Арианой. Я с глухим стуком опустился на жесткое стекло возле них, и остатки сил разом вытекли из меня до последней капли, будто из пробитого днища выдернули затычку. Кожаный бурдюк на моем поясе висел почти пустой — на самом дне сиротливо перекатывался один-единственный глоток чуть теплой воды. Самый последний. Я и его берег не для своей пересохшей глотки.
Ариана вдруг слабо приоткрыла мутные, воспаленные от жара глаза. Пересохшие губы ее едва заметно шевельнулись — не то снова начался горячечный бред, не то она действительно всё это время слушала наш разговор сквозь свою тяжелую лихорадку.
— Не смей… — прошелестела она чуть слышно, обрывая слова на полувздохе. — По костям… за меня… не смей. Обещал.
— Не смею, — сказал я тихо, наклонившись к самому ее лицу. — И не по костям. И не за тобой. Молчи. Дыши давай, береги силы.