Страница 282 из 338
Я перемотал ей повязку, с треском оторвав от подола собственной рубахи полосу почище. Под пропитанной кровью тканью рана выглядела скверно. Края набрякли, разошлись, кожа вокруг стала злого, воспалённого багрового цвета. Пахло горячим мясом и солоноватым гноем. Тут нужен был нормальный лекарь. Чистые бинты, вонючие лечебные мази, иголка с ниткой. Всё то, что можно было спокойно купить за тридцать пять крон, от которых я так гордо и тупо отказался нынче утром над дохлой царской тушей.
Я отмахнулся от этой мысли. Толку от неё сейчас — как от прошлогоднего снега.
— Не смотри так, — тихо сказала Ариана, не открывая глаз. — Я твой торг слышала. И всё правильно ты сделал. Взял бы его кроны — и мы бы уже шли за ним следом, в его своре на поводке. А там я бы долго не протянула. Светоносцев Эрик бережёт ровно до тех пор, пока они светят.
— Помолчи. Береги дыхание.
— Слушаюсь, командир, — прошелестела она, и я услышал в этом слабую тень её прежней злой насмешки.
Живая ещё. Огрызается. Уже хорошо.
Сандра сидела чуть поодаль, лицом к равнине. Не смотрела, конечно, но развернулась туда всем телом, как разворачиваются к тому, от кого каждую секунду ждут удара. Я подсел к ней, сунул флягу в руки. Она отпила свой ровный, размеренный глоток.
— Двадцать, — обронила она, вернув бурдюк. — Двадцать осталось. Марк, до молний сколько идти?
— Не знаю. Много. День, два. Через него. — Я не стал врать. Она вранья не терпела, слышала его насквозь своими незрячими ушами. — Воды не хватит, если тянуть.
— Значит, тянуть нельзя.
— Значит, нельзя. А спешить — тоже нельзя. Ты слышала, что я про этих, вмороженных, сказал. — Я кивнул на поле застывших фигур. — Кто спешит — тот идёт под стекло.
Сандра помолчала. Потом проговорила тихо, ровно, своим суховатым голосом, от которого почему-то всегда становилось чуть спокойнее:
— Значит, пойдём небыстро, но не встанем. Слепые так и ходят, знаешь. Не бежим и не стоим. Нащупал — шагнул. Мне тут привычнее, чем тебе, зрячему. — Она чуть повернула ко мне лицо. — Я всю жизнь так живу. Не первая на пороге, зато живая.
Я криво хмыкнул. В её словах была злая, непрошибаемая правда. Всю дорогу по этим пескам я привык, что я — глаза и клинок, а девочки прячутся за спиной. А тут выходило, что вперёд надо пускать того, кто умеет ждать и щупать каждый дюйм, а не того, кто умеет первым бить наотмашь. И это была не Сандра. И не я, если честно. Я-то как раз всю свою жизнь бежал на крик, ни разу не спросив, кто кричит.
Я откинулся затылком на горячий камень и позволил себе на одну минуту закрыть глаза. Долг под рёбрами тлел ровным, ноющим жаром. Бедро дёргало. Содранные на руке костяшки нещадно саднило. Стандартный набор сироты. Можно жить.
А потом Сандра рядом коротко, резко втянула воздух сквозь зубы.
— Марк.
Я распахнул глаза.
Каменная голова на горизонте больше не смотрела в ту точку, где мы первоначально вышли на стекло. Она повернулась. Медленно, тяжело, с той убийственной неспешностью, с какой ворочается скала, — но повернулась. И теперь смотрела точно на наш камень. На нашу жалкую куцую тень под выступом. На меня.
Я не видел, как она двигалась. Я весь день не сводил с неё глаз — и не поймал ни единого мига движения. Она просто была повёрнута туда, а стала повёрнута сюда. Между этими двумя мгновениями лежала целая пропасть, в которую не пускали ни мой напряжённый взгляд, ни моё хвалёное чутьё.
И тяжёлые каменные веки медленно, будто через силу, опустились и снова поднялись. Один раз. Спокойно и неотвратимо. Как опускает веки человек, который наконец разглядел то, что долго искал, — и окончательно убедился.
Меня взвесили.
Отсюда, через всю стеклянную равнину, не сходя с места, не задав ни единого вопроса. Пока я приглядывался к вмороженным беднягам и прикидывал, как бы половчее прошмыгнуть мимо, эта каменная тварь уже сняла с меня мерку — всю, до самого грязного донышка. Она знала обо мне больше, чем я сам о себе решался знать. И теперь просто ждала, когда я доберусь до неё сам, чтобы услышать вслух то, что ей и так уже было известно.
Царь песков ревел и рвался в бой, и это было страшно. Но царя я хотя бы понимал. А это каменное терпение, эта вечность, глядящая на меня в упор и никуда не спешащая, вымораживала нутро куда хуже любого рёва.
— Оно на нас смотрит, — прошептала Ариана.
— Оно на меня смотрит, — глухо поправил я. И медленно поднялся на ноги, не отрывая взгляда от далёкой головы. — Идём. Раз уж всё равно ждёт — пусть подождёт ещё. Спешить мы теперь точно не будем.