Воины сновидений 1

Меня продрало ледяным потом от макушки до пят. И не потому, что она сказала такую жуткую вещь. А потому, что я это чувствовал сам, своей собственной тьмой, — только не знал, как правильно назвать, пока она не произнесла вслух.

Я работал с «здесь». С самим присутствием. Моя тьма позволяла убрать его, спрятать, размазать по углам. Я умел сделать так, чтобы меня не было там, где я стою. И сейчас, склонившись над этим вмороженным парнем, я нутром узнавал знакомую, чисто сработанную чужую работу.

Из него вынули «здесь». Начисто. Выпотрошили.

Осталась пустая оболочка — руки, лицо, дешёвое копьё, — а того, что делало его им, того, что откликается, помнит, боится и дышит, — не осталось. Его не убили. Не сожрали. Его вычеркнули. Как я когда-то вычеркнул из себя шестьдесят восьмого на заставе, сунув его номерок учётчику, — только там ушёл один человек из моей памяти, а тут человека выскоблили из самого мира. Дочиста. Без следа.

Я узнал эту руку. Родную. Мою собственную. Только в тысячу раз сильнее.

— Они спешили, — сказал я вслух, хрипло, больше себе, чем замершим девочкам. Поднялся, обвёл тяжёлым взглядом поле застывших бегунов. — Все до одного. Смотрите. Бежали, кричали, совали кому-то плату. Торопились проскочить.

Я коротко кивнул на далёкую каменную голову.

— Мимо него. И вот чем это кончилось. Он их не сожрал. Он их стёр. За то, что торопились.

— За то, что бежали? — не поняла Ариана, её голос заметно дрогнул.

— За то, что отвечали не думая.

Я сам не знал, откуда это знание во мне взялось. Знал, и всё. Как знаешь, что огонь жжётся, ещё не сунув в него руки.

— Он о чём-то спрашивает. А кто отвечает наспех, лишь бы поскорее отвязаться и проскочить, — того он и заносит сюда. Под стекло. Насовсем.

Тишина вокруг нас сгустилась. Стала плотной, как мокрый войлок. Даже Ариана перестала шумно дышать сквозь зубы.

Я снова посмотрел под ноги, на молодого ходока с копьём. Он был чуть старше меня. Наверное, тоже думал, что он умнее всех. Что проскочит, срежет путь, обхитрит судьбу. Быстрый, ловкий, лёгкий на ногу.

Быстрый. Лёгкий. И его тут больше нет.

Вода не давала мне покоя всё то время, пока я разглядывал вмороженное поле.

У парня с копьём на поясе висела фляга. Пузатая, сшитая из толстой кожи, застывшая в стекле вместе с ним на глубине в ладонь от поверхности. И по тому, как она оттопыривалась — круглая, тугая, без единой вмятины, — я готов был спорить на свою правую руку: она полная до краёв. Он донёс сюда свою воду и не успел сделать ни единого глотка.

Двадцать жалких глотков у нас на троих. Ариана тает на глазах, бледнеет с каждой прошедшей минутой. А тут, прямо под ногами, чужая фляга, и до неё рукой подать.

Делать этого категорически не следовало. Я знал это нутром. Каждая жилка кричала благим матом: не трогай. Но жажда — дрянной советчик, а я двое суток толком не пил, отдавая свою крошечную долю раненой девчонке. Во рту пересохло так, что язык присох к нёбу.

— Марк, — предостерегающе сказала Сандра. Она не видела, куда я смотрю, зато отлично слышала, как я перестал дышать.

— Погоди. Тут вода. Целая фляга.

Я медленно опустился на колено. Достал из-за пояса костяной резец жильца — тот самый, что таскал ещё с дома-храма, — и осторожно ковырнул стекло прямо над флягой. Резец с мерзким скрипом скользнул, не оставив на поверхности даже царапины. Гладь была твёрдой, как гранит, и холодной той страшной, нездешней стылостью. Я налёг всем весом, скрипя зубами. Ничего. Даже стеклянной пыли не поднял.

Тогда я сделал величайшую глупость в своей недолгой жизни. Позвал тьму — самую малость, только чтобы поддеть край, пустить трещину.

Тьма откликнулась резкой болью в груди, как и обещала. Но не только болью. Под моей ладонью стекло вдруг потеплело. Ожило. Оно потянуло — мягко, ласково, неотвратимо. Потянуло мою руку в себя, вниз, к вмороженному парню, будто узнало во мне такого же и гостеприимно звало присоединиться.

Ладонь ушла в гладь по запястье, как в растопленный тёплый воск. Ещё миг — и засосало по локоть. Стекло не жгло и не резало. Оно принимало. Обволакивало.

Я рванулся назад с таким диким звериным хрипом, что опрокинулся на спину, больно ударившись затылком. Выдрал руку силой. Она вышла целой — только кожа на ладони и запястье была содрана докрасна и саднела так, будто её щедро вываляли в жгучей крапиве. Стекло за спиной немедленно застыло. Снова стало гладким и твёрдым, словно ничего и не было. Ни следа.

Я сидел на заднице посреди стеклянной равнины, баюкал ободранную руку и тихо, от души, грязно матерился.

— Живой? — ровно спросила Сандра.

— Живой. Дурак, но живой.

— Что там было?

— Вода. — Я тяжело поднялся, отряхиваясь, злой на себя до трясучки. — Чужая вода под стеклом. Полез доставать. А оно меня чуть не забрало вместо неё.

Вот тебе ещё одно правило этого места, водник. Задаром выучил, очень дёшево отделался. Скажи спасибо. Тут ничего не берут силой. Кто потянулся урвать чужое, схватить что полегче да побыстрее, тот и ляжет рядом, под гладь, новой тёмной кляксой. Стекло кормится спешкой и жадностью без разбору. И оно очень терпеливое — подождёт, пока ты сам протянешь к нему жадную руку.

Я больше не смотрел под ноги. Совсем.

К привалу — если можно вообще назвать привалом дрожкую лёжку на голом чёрном камне — фиолетовые молнии над грядой стали бить чаще и злее.

Здешнего утра, конечно, никакого не было. Просто зарницы разгорелись гуще, и стекло под ними раскалилось, задышало в лицо сухим, выматывающим жаром, погнало дрожащее марево. Оно копило этот бледный свет, как жестяная крыша копит полуденный зной, и отдавало обратно — так, что во рту мигом пересохло, а губы стянуло жёсткой коркой.

Вот тебе и вода. Тут не то что твари — само стекло вытянет тебя досуха, дай только срок.

Я усадил Ариану обратно к камню, в жидкую, куцую тень выступа, и заставил выпить ещё пару глотков. Она не спорила. И вот это пугало меня больше всего на свете. Ариана Сольвей, девчонка из старого дома, которая никогда ни о чём не просила и всегда предлагала сама, теперь просто безропотно брала флягу и пила. Потому что сил на споры у неё больше не было.