Воины сновидений 1

Я не стал уворачиваться. Не стал трусливо отпрыгивать. Я просто сделал короткий шаг навстречу и наотмашь рубанул своим абсолютным ничто наперерез удару. Ровно там, где огромное костяное остриё сходилось с утолщением членистого хвоста, прямо по светлой, защищённой плёнке сустава. Мой чёрный меч не скользнул по броне с искрами. Он вообще не бил по броне. Он прошёл сквозь многовековое сочленение без единого звука, мягко и беспрепятственно, как ладонь проходит сквозь утренний туман.

Он просто развалил саму границу в устройстве мира — между понятием «хвост» и понятием «жало».

Жало отвалилось.

Огромное, размером с хорошую наковальню, костяное остриё рухнуло в песок у моих ног и осталось лежать неподвижной колодой. А нелепый, тупой обрубок хвоста ударил в пустоту вхолостую. Из ровного среза фонтаном плеснула густая, зловонная, дымящаяся чёрная кровь, заливая землю. И в этот момент царь впервые подал голос. Это был низкий, клокочущий, невыносимо скрежещущий рёв, от которого заныли корни зубов, а с верхних ярусов скал градом осыпалась каменная крошка.

Впервые за всю свою невообразимо долгую жизнь великому хозяину этой ямы стало по-настоящему больно.

— СВЕТ! — заорал я во всю глотку, срывая связки и даже не оборачиваясь назад. — АРИАНА, ДАВАЙ СВЕТ!

И она его дала.

С верхнего уступа ударил столб. Не просто луч — это был белый, бешеный, выжигающий сетчатку водопад света, в который Ариана вложила всю свою последнюю, отчаянную, выстраданную силу. Свет ударил не в глаза Царю — он слепой, ему до лампочки весь этот слепящий праздник. Свет ударил прямо в его внутреннюю дрожь, в его восприятие. Сияние с громким шипением вспороло многовековую черноту впадины, плеснуло через края, на ходу плавя песок в стекло. И вся кишащая по ярусам дрянная мелочь, весь этот ползучий ковёр, с визгом шарахнулась прочь от режущего жара. Они спешно забились обратно в свои смрадные норы, трусливо бросая господина. Родное гнездо на миг полностью оголилось, обнажив голые камни.

И царь, в одночасье лишённый своей преданной свиты, своих внешних глаз-теней, своей живой кишащей брони, на один долгий удар моего сердца остался абсолютно один. Растерянный. Потерявший чутьё, сбитый с толку. Ослепший по-настоящему, оказавшись в полной темноте собственного разума.

Одного этого короткого удара мне хватило с лихвой.

Я взял темп. Я не собирался давать ему передышку, не стал ждать, пока эта массивная тварь опомнится, соберёт мозги в кучу и снова почувствует себя полновластным хозяином ямы. Я резко снял с себя весь искусственный вес, метнулся к нему вплотную, ухватился за шипы и полез вверх. Прямо по огромной, суставчатой ноге, по шершавой толстой броне, цепляясь голыми пальцами за костяные наросты и панцирные щели так, как сорвиголовы лезут на отвесную крепостную стену.

Он почти сразу почуял меня на себе. Снова дико взревел, мотнул всей своей гигантской тушей в сторону, пытаясь банально стряхнуть меня, как клеща, или впечатать в отвесную стену расщелины. Монолитный камень с визгом прошёл буквально в ладони от моего затылка. Я чудом удержался, вцепившись зубами в воротник куртки. И пополз ещё выше, подтягиваясь на дрожащих руках, к самому загривку. Туда, где его исполинская башка наглухо крепилась к бронированной туше, и где при каждом судорожном движении между двумя массивными плитами хитина на долю секунды приоткрывалась узкая, светлая полоса чего-то живого и мягкого.

Я вцепился левой рукой в шип, повис над бездной и дождался, пока эта полоса приоткроется снова.

И без колебаний вогнал в неё свой чёрный меч. По самую рукоять, которой у меня не было.

Моя тьма с жадностью вошла внутрь царя, скользнула по его нутру и с точностью мясника провела внутри него самую главную, последнюю границу. Границу между понятиями «жив» и «мёртв».

Живая гора хитина подо мной судорожно вздрогнула. Один раз. Затем другой, слабее. Восемь исполинских, узловатых ног жалобно разъехались по песку, с тошным хрустом подломились, и царь начал медленно, очень тяжело оседать. Он заваливался на левый бок с грацией рушащейся подкопанной замковой башни. Я разжал пальцы, спрыгнул с загривка, неловко откатился в сторону и упал на колени, раздирая их в кровь о свежее стеклянное крошево.

Туша ударилась о землю с такой сокрушительной силой, что взрывной волной подбросило песок по всей необъятной чаше. И окончательно замерла.

Наступила тишина. Оглушительная, давящая на перепонки, вязкая тишина.

Я стоял на коленях, жадно, со свистом хватал ртом спёртый, воняющий озоном и кровью воздух. Чёрный меч в моей правой руке стремительно таял, осыпался обратно в пустоту, утекая песком сквозь дрожащие пальцы. А по моей собственной спине, вдоль взмокшего хребта, глубоко под рёбрами широкой волной разливалось горячее, сытое, почти сладкое довольство. Тьма ликовала. Мы только что своими руками убили великого хозяина этой земли, забрали его древнюю жизнь, и теперь моя тьма откровенно млела от первобытного наслаждения, отогревалась на моей крови и тихо, ласково мурлыкала под самым сердцем.

И вот это ощущение оказалось во сто крат страшнее вида мёртвого царя. Страшнее вообще всего на свете.

Потому что в глубине души, там, где не принято врать самому себе, мне тоже было хорошо. Отвратительно, до дрожи в коленях — хорошо.

Я с огромным трудом заставил себя подняться. Девчонку с нелепыми косицами я нашёл ровно там же, куда её безжалостно швырнуло царским жалом. Подходить вплотную не стал. В этом не было ни малейшего смысла. От неё на песке осталось до обидного мало, а я по своему богатому приютскому опыту слишком хорошо знал, что бывает с твоей головой, когда подходишь и начинаешь вглядываться в детали оторванных конечностей.

Я просто стоял, ссутулившись, и молча смотрел на бесформенное бурое пятно, жадно впитывающееся в сухой песок. Дал себе ровно одну минуту. Больше времени на скорбь я позволить не мог.

Мальчишка — цыплячья шея — неслышно выбрался из своей спасительной щели. Абсолютно целый, трясущийся мелкой дрожью, с ног до головы перепачканный моей собственной кровью и белой каменной крошкой. Подошёл, встал рядом со мной, плечом к бедру. Долго, не мигая, смотрел на бурое пятно. Потом перевёл взгляд на меня. В его пустых, выгоревших глазах не было ни детских слёз, ни панического ужаса. Там плескалось только тупое, безжалостно взрослое понимание того, как скверно устроен этот паскудный мир.