Страница 252 из 338
Там, в пыльном зале суда, под каменными сводами, когда я в дурацкой, отчаянной надежде попробовал своей тьмой снять с себя вес собственной вины, — она откликнулась. Она меня поняла. Она не сумела обмануть каменных бездушных судей лишь потому, что те мерили саму суть правды, а не железные гири и фунты. Но сам фокус, сам грязный принцип — тьма его знала.
Тьма умела не только прятать от глаз. Она, оказывается, умела давить. И умела поднимать. Умела играть с тяжестью самого места, в котором лежит вещь или стоит человек.
А скорпион-переросток — это вам не эфемерная правда на магических весах. Скорпион — это мясо, кровь, кость и панцирь. Это вполне себе материальные, тяжёлые, осязаемые фунты.
Я перестал бестолково рубить серпом по броне. Перестал панически дёргать раздавленную ногу, сберегая жалкие остатки сил. Я крепко зажмурил глаза — так мне всегда было легче и проще говорить с темнотой, — и вместо того, чтобы по привычке тянуть тьму на себя защитным плащом, я с силой толкнул её от себя. Вниз. Прямо под тварь, что намертво держала мою голень.
Я не накрывал её. Я сделал невыносимо, немыслимо тяжёлым то самое место, ту точку пространства, где она сейчас стояла. Я навалил на неё густую пустоту, как наваливают сверху мокрый, плотно набитый песком мешок. Придавил бурую спину к земле сверху всем весом темноты, какой только во мне был, выскребая свой скудный внутренний резерв до самого сухого дна.
Скорпиона с влажным, хрустящим звуком вдавило в песок.
Я отчётливо услышал, как лопнули, с треском разъезжаясь в разные стороны, его суставчатые опорные ноги. Как толстый спинной панцирь надсадно скрипнул и подался под невидимым, чудовищным прессом моей воли. Тварь яростно забилась, защёлкала, силясь подняться, сбросить с себя невидимый гнёт, и — не смогла. Её распластало, вмяло мохнатым светлым брюхом в чёрную землю. Клешня на моей ноге конвульсивно дёрнулась и, наконец, разжалась.
И в этот один-единственный, короткий миг, пока тварь держало моей тяжестью, я увидел то, чего в упор не видел раньше.
Там, где гнётся хвост. Где один хитиновый сегмент входит в другой. Броня там тонкая. Стык. Узкая, светлая, почти белая полоска незащищённой мягкой плёнки между двумя толстыми бурыми броневыми пластинами.
Я сжал рукоять кхопеша обеими руками и с размаху всадил лезвие в этот светлый стык.
Бронза вошла жадно, мягко, как в подтаявшее масло. Туда, в уязвимое сочленение, где литой брони не было вовсе — только мягкая плоть под пластиной. Тварь судорожно дёрнулась всем массивным телом, мутная ядовитая капля с её задранного хвоста сорвалась и с мерзким, злым шипением прожгла дыру в песке всего в одной ладони от моего лица. Я, не давая ей опомниться, с силой провернул изогнутый клинок в глубокой ране. Точно так, как учил самого себя на всех убитых тварях этой дрянной изнанки: не бей бездумно сильнее, бей точнее. Входи туда, где тонко. Рви там, где рвётся.
Скорпион обмяк. Мелко, часто засучил лапами в предсмертной агонии и окончательно замер.
А двое других, обогнув убитого собрата, уже были на мне.
Держать мёртвого тяжестью и одновременно драться с двумя свежими я физически не мог. Темнота тянула из меня жилы с каждым сделанным вдохом. Мои рёбра ходили ходуном, грудь разрывало от нехватки воздуха, перед глазами густым роем плыли чёрные мухи, застилая зрение. Цена за этот мой новый хитрый фокус оказалась не в зрении, как приходилось платить за плащ. Она была в дыхании. В самой крови. Ощущение было такое, будто я ворочал собственными лёгкими, как неподъёмными каменными жерновами на старой мельнице. Ещё десяток ударов сердца в таком бешеном темпе — и я просто сдохну от разрыва сердца.
Значит, действовать надо было ровно наоборот.
Я рывком отпустил придавленную тварь — всё равно она была уже дохлая — и рванул высвободившуюся тьму к себе. Но опять не плащом. Я снял вес с самого себя. Сделал своё тело лёгким, пустым, полым изнутри, как та иссохшая, раздавленная мною клешня под сапогом.
И когда третий скорпион, подоспевший первым, с лязгом выкинул свой хвост мне прямо в лицо, метя жалом в глаз, я ушёл вверх. Вверх и вбок. Одним длинным, текучим, совершенно невозможным для моей разорванной ноги прыжком. Прыжком, какого моё неповоротливое, тяжёлое тело отродясь не умело делать.
Тяжёлое жало со свистом распороло воздух там, где мгновение назад была моя голова.
Я перелетел через атакующую тварь. Перелетел через гладкую проплешину песка над самой пастью ловчей воронки. Я не сорвался в неё, не увяз в текучем песке, потому что в этот краткий миг я почти ничего не весил. Я приземлился точно скорпиону за спину, мягко и бесшумно, как уличный кот.
И тут же, отпустив внутренний контроль, возвращая себе сверху весь свой привычный, тяжёлый вес, обрушил кхопеш ровно в светлый уязвимый стык её хвоста.
Третий сторож благоразумно ушёл. Твари оказались умнее, чем я думал.
Я успел зацепить его вскользь по выставленной правой клешне, отколол солидный кусок бурой брони, на песок щедро плеснула мутная, воняющая тухлятиной жижа, — но добить верткую тварь не вышло. Скорпион резко крутанулся на месте, ударил хвостом вслепую, мимо меня, попятился назад, ловко перебирая оставшимися целыми лапами, и канул в сыпучий песок так же быстро и бесшумно, как и вышел. Зарылся с головой и ушёл в тёмную глубину, утаскивая в гнездо дурную весть. Весть о том, что на поле чужие. Что чужие умеют больно кусаться в ответ. Что одного из сторожей только что с позором закопали в его же собственную ловушку.
Враг не растворился в воздухе, признавая поражение. Враг пополз вниз, докладывать своему начальству о вторжении.
Я стоял на коленях среди битого, воняющего кислятиной хитина, судорожно хватал ртом мёртвый, сухой воздух и никак не мог надышаться. Руки тряслись мелкой, противной дрожью, выронить кхопеш стоило бы огромных усилий. Ноги тряслись так, что я не мог на них подняться, даже если бы от этого зависела моя жизнь. Та неестественная, окрыляющая лёгкость, которую я снял с себя ради того длинного прыжка, теперь вернулась ко мне сторицей. Теперь я весил как будто втрое больше против обычного, словно на плечи положили два тяжёлых мешка с мокрым песком. И каждый новый вдох давался мне с таким колоссальным трудом, как подъём по той отвесной каменной стене из медовой лощины.
Раненая голень горела нестерпимым огнём. По голенищу правого сапога обильно текло что-то горячее и липкое, пропитывая ткань штанов.