Воины сновидений 1

Они поднялись из песка гладко, без разбега, без лишней возни — будто всё это время лежали там, прямо под поверхностью, и ждали, зарывшись в чёрную пыль по самые свои чёрные глаза-бусинки. Теперь песок просто схлынул с их широких горбатых спин, как стекает грязная вода с камня.

Скорпионы.

Но это была не та мелкая, с ладонь, дрянь, которую я когда-то с отвращением давил камнем в самом начале пути. Эти трое были размером с матёрую, крупную сторожевую собаку. В плотной матовой буро-чёрной броне, отполированной бесконечным трением о песок до тусклого, маслянистого блеска. С массивными клешнями, каждая в две мои широкие ладони, и высоко задранными над спинами членистыми хвостами. На конце каждого хвоста, у самого острия кривого зазубренного жала, тяжело и влажно набухали мутные жёлтые капли.

Авангард. Сторожа. Откормленный, злой молодняк большого хозяина, что неустанно пасётся по краям его чудовищного сна, охраняя покой гнезда от незваных гостей вроде нас.

Они не зашипели. Не защёлкали жвалами, пугая жертву. Не стали бить клешнями о свои панцири для острастки. Они вообще не издали ни единого звука. Они просто развернулись ко мне — все трое разом, пугающе слаженно, как единое смертоносное целое, — и пошли. Прямо на меня. Не на Сандру, стоявшую гораздо ближе к ним. Не на Ариану, сжавшуюся позади от страха. На меня. На того, кто тяжелее всех рухнул на панцири, кто сильнее всех наследил, сильнее всех надышал страхом и сильнее всех сотряс их драгоценный песок.

— На дрожь идут, — процедил я сквозь стиснутые зубы, резким рывком поднимаясь на ноги и выдёргивая из ножен кхопеш. Боль в бедре резанула до слёз, едва не сбив меня обратно на колени, но я задвинул её подальше, на задворки сознания. — Не на голос. На дрожь земли. Сандра, Ариана — живо назад, к панцирям. Стойте на хитине и не смейте двигаться. Совсем. Я их уведу.

Это была моя первая капитальная дурость за сегодня. Я понял это, едва только с размаху махнул клинком.

Я ударил первого подошедшего скорпиона так, как привык бить неповоротливых телесных слуг у реки. Широко, с оттягом, наотмашь. Тяжёлым кривым бронзовым серпом прямо по выгнутой тёмной спине. За последние дни кхопеш в моей руке стал почти продолжением кисти, я уже научился доверять его правильному весу, его тяге вперёд, тому, как клинок сам хищно заваливается в идеальную дугу рубящего удара.

Бронза со звонким, злым лязгом обрушилась на бурый панцирь.

И отскочила.

Не прорубила. Не вошла ни на полпальца. Она скользнула по гладкому изогнутому хитину, как тупой столовый нож скользит по круглому чугунному котлу, высекла в полумраке тусклую рыжую искру и бесполезно ушла в сторону, едва не вывернув мне кистевой сустав. От отдачи правая рука неприятно онемела по самый локоть, пальцы разжались, едва не выронив оружие.

Тварь от моего полноконтактного удара даже не качнулась. Броня держала намертво. Эта выгнутая спина была не рыхлым гниющим мясом болотного слуги, которое серп разваливал, как тёплое масло. Это была кость, монолитная, литая, природная броня, выгнутая именно для того, чтобы любой рубящий или колющий удар соскальзывал в пустоту.

И пока я, как распоследний деревенский дурак, таращился на свой совершенно бесполезный в этой драке клинок, второй скорпион бесшумно зашёл сбоку. Его правая клешня молниеносно выбросилась вперёд и намертво взяла меня за голень.

Боль оказалась ослепительно, кристально белой.

Клешня сомкнулась на моей раненой ноге. На той же самой, на правой, будь она трижды проклята всеми недобрыми богами этой изнанки. Сомкнулась и сдавила с такой чудовищной силой, что я отчётливо услышал, как что-то влажно и мерзко хрустнуло где-то глубоко, под слоем мышц, у самой кости.

Я заорал бы на всё поле, срывая голос, да в пересохшем от ужаса горле застрял ком. Вместо крика из меня вырвался лишь сиплый, жалкий свистящий выдох. На голых рефлексах я отчаянно рубанул кхопешем вниз, по этой сомкнувшейся клешне, по её толстому членистому суставу — и снова лезвие беспомощно скользнуло по бурой броне, не оставив на ней даже жалкой царапины.

Тогда я совершил вторую дурость. По старой, намертво въевшейся в подкорку памяти. От животного, первобытного отчаяния загнанного в угол.

Я потянул тьму.

Рванул её из-под собственных рёбер, привычным, тысячекратно наработанным движением. Хотел накрыть нас всех непроницаемым чёрным колпаком, спрятать, загладить в темноту, укрыть от невидимых глаз, как прячется мелкая дрожащая добыча от хищника. И только в самый последний, отчаянный миг, когда тьма уже потекла по венам, я понял, что это абсолютно пустое занятие.

Они не смотрят.

У этих панцирных тварей чёрные глаза-бусины на уродливых мордах не решают ничего. Они слепы, как Сандра. Они чуют дрожь земли, биение пульса, тепло живой горячей крови, само моё массивное физическое присутствие в их песке. Накрой я нас тьмой хоть в десять непроглядных, густых слоёв — они так же безошибочно и безжалостно пойдут на ритм моего отчаянно колотящегося сердца, как шли прямо сейчас. Я уже наступал на эти проклятые грабли раньше. У реки. В тяжёлой драке с учётчиком. Пытаться провернуть старый фокус против нового, совершенно иного врага — пустая, идиотская трата бесценных сил.

Тьма, которую я позвал, послушно, густо собралась в моём сжатом кулаке — и так и осталась висеть без дела грязным сгустком.

А скорпион тем временем тащил меня по земле спиной вперёд. Прямо к краю разверзнутой воронки. Третья тварь уже заходила спереди, угрожающе поднимая над собой изогнутый хвост с каплей яда. Сандра что-то отчаянно кричала с безопасных панцирей — кажется, надрывно звала меня по имени, пытаясь сориентироваться на звук.

Мой прекрасный план — пройти тихо, увести сторожей за собой, уберечь девчонок от драки — рассыпался в жалкую труху. Я лежал на спине среди чужих ломких шкур, меня безжалостно волокли за разорванную, истекающую кровью ногу к яме с ждущими жвалами. Хвалёная бронза кхопеша не брала их броню, тьма-плащ была полностью бесполезна, и где-то совсем близко, под толщей чёрного песка, медленно ворочался огромный хозяин, которого мой сиплый ор уже наверняка разбудил.

И вот тут, на самом краю ямы, когда всё привычное, проверенное оружие отказало, я вдруг вспомнил суд на весах.