Воины сновидений 1

Ариана ничего не сказала. Она подошла и встала рядом. Очень близко, плечом к плечу, касаясь меня, и не отстранялась, не брезговала. У благородных старых домов это, наверное, и значит «я всё поняла и прощаю».

И тут камни кончились. Вибрирующий гул стих, как отрубленный. И как только он стих, на меня снова обрушился окружающий мир — синий, яростный треск далёких молний впереди, и сзади, теперь уже совсем близко, у самого края спасительного круга, тяжёлый скрип сапог по сухому песку.

Эрик стоял у внешних плит.

Один. Всю свою свору он благоразумно оставил позади, в спасительной темноте. Я видел лишь их смутные, угрожающие силуэты, несколько человек с длинными, окованными железом шестами наизготовку. А сам он вальяжно вышел прямо к свету. В целой, добротной казённой куртке, чистый, до отвращения сытый, абсолютно спокойный. За эти месяцы в голодных пустошах он даже умудрился раздаться в плечах. Смотрел он на нашу измотанную троицу через круг камней, через замершие весы, и на его квадратном лице не было ни капли злости, ни торжества охотника. Там была лишь скука. Лёгкая, деловая, сытая скука прагматичного человека, у которого вся жизнь, включая чужие жизни, расписана и подбита под строгий счёт.

— Прошли, значит, — констатировал он факты. Его плотный голос долетал до нас через границу круга абсолютно чисто — снаружи эти камни ничего не глушили. — Я внимательно смотрел. Трое зашли, трое вышли. Живучие. А у меня вон двое там, у реки, остались. Навсегда.

Он небрежно кивнул подбородком на замершие весы.

— Не любят меня эти штуки. — Уголок его жёсткого рта дёрнулся в подобии улыбки. — Никак я им не угожу. Я им и свежую кровь предлагал, и чистое серебро на чашу кидал, и чужую голову рубил. Всё им, сукам, мало. Слишком привередливые.

Кровь. Серебро. Чужую голову. Он подходил к древним весам, как к прилавку в мясной лавке, — нагло совал им товар, ждал сдачи мелочью. И не понимал, прагматичная дубина в целой куртке, что этим судьям нельзя дать откуп. Им можно только сказать. А сказать ему, по сути, было нечего — у него внутри давно не лежало ничего по-настоящему тяжёлого. Свою совесть он прагматично сбросил с весов ещё давным-давно, как лишний, мешающий идти балласт, чтоб по костям шагалось легче и быстрее. Оттого и не проходил. Пустому, выгоревшему человеку нечего положить на чашу правды.

Я смотрел на него и почти его пожалел. Почти.

— Чего тебе надо, Эрик? — спросил я, опираясь на кхопеш. Это был не вопрос, просто констатация усталости. Я смертельно устал от него.

— Тебя, — сказал он просто, пожимая широкими плечами. — Точнее, не тебя. Её. — Он перевёл тяжёлый, оценивающий взгляд на Ариану, и выражение его глаз неуловимо изменилось — стало цепким, холодным, как у барышника на скотоводческой ярмарке. — Светоносица. Сольвей. Я тебя прекрасно помню ещё с нашего эшелона. Там, у молний, куда вы прётесь, светоносцу цены нет — там темно, как в заколоченном гробу, а на чистый свет, как известно, всё живое идёт, и доброе, и злое. С тобой в авангарде моя ватага дойдёт до воды без потерь. Без тебя — скорее всего, ляжет половина.

— Она не товар, чтобы ты её приценивал, — процедил я, вставая между ними.

— В этом мире все товар, водник, — сказал он спокойно, с интонацией школьного учителя. — Далеко не всем хватает духу это честно признать. Ты вот сейчас на этих весах явно что-то про себя понял, я по твоей перекошенной роже вижу. Так вот, я добавлю для ясности. Ты и я — мы одно и то же. Только я не вру себе и окружающим. — Он проигнорировал меня и снова уставился на Ариану. — Иди ко мне в отряд, Сольвей. Всё будет по честному уставу. Вода в равную долю, дар твой в долю, доля по реальной работе. Тебя у меня кормить сытно будут, беречь в бою будут, как зеницу ока. А не таскаться по безводной пустыне с хромым калекой и больной, припадочной девчонкой.

— Со слепой, — хмуро поправил я его.

— Со слепой, — легко согласился он, даже не моргнув глазом. — Её, кстати, я с собой не беру. Сразу говорю, на берегу, чтоб ты потом не торговался и сопли не жевал. Глаза, которые не смотрят и не видят опасности, я кормить не стану. Это чистый балласт.

Сандра рядом со мной даже не дрогнула. Она всё это уже слышала — давно, у стен старого дома-храма. Тогда она сама, по доброй воле, предложила себя бросить, чтоб мы вдвоём спаслись. Сейчас она не проронила ни звука, стояла прямая, как струна, и крепко держала меня за левую руку.

— Нет, — сказал я как отрезал.

— Я никуда не тороплю, — Эрик пожал плечами, сунув руки в карманы куртки. — Подумаешь. Время пока есть. — Он небрежно мотнул головой вперёд, за нашу спину, туда, где за каменистым гребнем долины под всполохами молний темнело что-то огромное, чего я отсюда ещё толком не разглядел. — Там, куда ты сейчас так упорно лезешь, втроём не пройти. Совсем без шансов. Я хорошо знаю эти гиблые места — мой гимназист по стенам выбитым читал, что на них выбито. То, что там впереди сидит на проходе, в одиночку не берёт никто. Ни один герой. Так что ты ещё прибежишь. Сам ко мне приползёшь. И вот тогда мы поговорим о твоей доле. По-человечески поговорим. — Он усмехнулся краешком губ. — Строго по уставу.

— Не дождёшься, мразь.

— Дождусь, — сказал он мягко, без всякого картинного зла, как говорят о неизбежной смене погоды. — Я парень терпеливый. И, в отличие от тебя, у меня вода есть. А у тебя, я смотрю, кожаный бурдюк к спине прилип — пустеет?

Я стиснул зубы и не ответил. Бурдюк на моём боку и вправду висел почти плоский, жалкий. Девятнадцать крошечных глотков тёплой, отдающей тиной воды на троих — это не вода. Это злая, изощрённая насмешка над жаждой. А он всё это прекрасно видел и наслаждался тем, что я знаю, что он видит.

— Беги, водник, — сказал Эрик почти добродушно, махнув рукой. — Беги к своему персональному пеклу. Я тут пока постою, отдохну. Эти камни меня всё равно не пустят — придётся крюк давать, обойду лощиной по широкой дуге, к самому утру буду на той стороне, у воды. Там и свидимся.

Он неспешно развернулся и отступил в темноту, к своим теням с шестами. Пронзительный свист он на этот раз пускать не стал. И от этой неожиданной тишины стало только хуже. Мурашки поползли по спине.

Мы пошли вперёд. Прочь от гудящих весов, прочь от самоуверенного Эрика, к спасительным синим молниям на горизонте.