Воины сновидений 1

Слуга даже не закричал — они были немы. Он просто рухнул вперёд, потеряв опору, наваливаясь на меня всей своей огромной тушей. И я, вместо того чтобы упереться и принять вес, снова потёк. Ушёл с линии атаки, пустил его мимо себя, и на быстром развороте кхопеш сам нашёл его толстую шею под челюстью. Не я его нашёл. Клинок. Я только не мешал ему резать.

Туша грузно осела. И тут же начала осыпаться — чёрным песком, как все они. От тяжёлых стоп вверх, плоть превращалась в сухую серую пыль, разваливаясь на глазах. Песок потёк ко мне, к свежей крови на моих сбитых костяшках, жадно впитываясь и частично гася растущий долг в груди.

А бронза осталась. Кхопеш лёг мне в руку как влитой. Тёплый от чужого пояса, чудовищно тяжёлый, настоящий. Мой первый настоящий клинок.

Копьём я тыкал, резцом колол — а этот серп хотел течь по дуге: обходить, подсекать, резать на отходе. Я ещё не умел с ним, но он сам тянул меня за собой.

Я стоял с серпом в руке, в чужой крови и песке, и — стыдно, но не совру — на один вдох мне стало хорошо. Тело знало этот клинок. Будто всю дорогу, от приютских зуботычин через копьё и резец, я шёл к этой кривой бронзе. А теперь ею надо было драться.

— Марк! — мысленный вопль Сандры резанул по нервам, жестоко возвращая в реальность. — Слева ещё два! И сверху что-то падает!

Хорошо живёт недолго. Я стиснул зубы и выдохнул. Хотел бы съязвить, да в плотном бою юмору нечем дышать. Задохнётся.

Я резко повернулся на её крик, на это «слева», и уверенно повёл клинком навстречу новой тяжести, что неумолимо наплывала из темноты.

Их было много. Я не считал — считать было некогда, да и нечем. Я просто дрался. Впервые в жизни дрался настоящим клинком, и впервые в жизни клинок меня так беспрекословно слушался. Я превратился в молотилку, рубящую без остановки, работающую на чистом инстинкте выживания. Удар, шаг, поворот, подсечка. Бронза кхопеша пела в воздухе короткими, злыми свистами. Песок от рассыпающихся туш забивался в нос, хрустел на зубах, застилал лицо серой коркой, смешиваясь с едким потом. Я рубил лапы, вспарывал толстые животы, подрезал шеи. Каждый новый удар требовал усилий, каждая отбитая атака отдавалась тупой болью в плече.

Сандра стала моими вторыми глазами. Её невероятный слух и моё чувство поля сшивались в один идеальный, безотказный радар. В этом сшитом мире я видел гораздо больше, чем видел бы обычными глазами. Глаза врут, они показывают только то, на что упал свет, а тьма и вес показывают всё разом, без прикрас.

— Низко справа! — била она мне в голову.

Я чуял, откуда идёт вес, уводил корпус и подсекал чужую ногу на отходе.

— Двое в лоб, широкий замах!

Шаг назад, провал под ногой, серп вспарывает подмышку пролетевшего мимо тела.

Кхопеш не любил тыкать. Он любил плавно течь и тянуть, обходить неуклюжие блоки и подсекать опору. Я отдался ему полностью, как отдаются сильному течению, чтобы не утонуть, позволив бронзе самой вести этот жуткий танец.

Ариана мёртвой хваткой держалась за ремень Сандры и молчала. Не светила. Это, наверное, стоило ей больше всего на свете — стоять в самой гуще, в плотном кольце клыков и когтей, и не поднять свой единственный спасительный свет. Потому что свет тут был доносом, а не спасением. Она верила мне на слово. Они обе верили мне на слово — слепому, истекающему кровью дураку с краденым серпом. И от этого у меня за рёбрами становилось так невыносимо горячо и страшно, что хотелось орать.

Один слуга всё-таки достал меня. Тяжёлые когти чиркнули по бедру — по тому самому месту, где меня уже недавно драл шакал. По живому мясу, по едва затянувшейся корке. Нога подломилась. Во тьме перед внутренним взором полыхнуло ослепительно белым от боли. Я заплатил за науку свежей кровью, как плачу всегда. Но устоял. Сцепил зубы, перенёс весь вес на здоровую ногу, пустил кхопеш по широкой дуге и снёс твари половину морды.

Они лезли гуще. Не злее — у мёртвых вообще нет злости, они пустые, — а упрямее, по-рабочему. Как лезет вода в пробоину тонущего корабля: монотонно, чтобы изъять лишнее и восстановить идеальный счёт. И я начал стремительно уставать. Слепой бой жрёт силы втрое быстрее обычного: каждый чужой удар надо сперва учуять, распознать по смещению веса, жара, сдвигу воздуха — и только потом вести клинок на перехват. Кхопеш ещё послушно тёк у меня в руке, но рука уже наливалась свинцом, бедро заливало горячим, а тьма в груди тяжелела от долга. Я держал плотное накрытие на троих и дрался внутри него, и счёт за это рос ежесекундно. Я знал, что расплата придёт вся разом, лавиной, едва я отпущу темноту.

— Сандра! — прохрипел я, захлёбываясь сухим воздухом. — Где прореха?!

— Справа! — чётко ударил её ответ. — Два твоих шага, узко, между двумя порожними волокушами! Туда!

Я рванул девчонок за собой на её голос, яростно прорубаясь к спасительной щели серпом. Один сунулся в лоб — я мягко ушёл с линии, и кривая бронза скользнула твари под колено. Она завалилась, осыпаясь песком ещё в падении. Другой зашёл сбоку — Сандра крикнула за долю секунды до того, я поймал летящую лапу на лезвие, провернул рукоять, отнял конечность.

Мы пробивались. Медленно, тяжело, шаг за мучительным шагом, ступая по телам, что осыпались песком, — к той стороне каменного жёлоба, туда, к воде, к спасительным молниям. Серый песок льнул к моей крови и жадно пил мой долг — хоть какая-то с этих тварей была польза. Я уже чуял кожей разрыв в стене туш, узкую прореху, в которую можно нырнуть, как в нору, и уйти из этой проклятой реки. Ещё совсем немного. Ещё один взмах клинка, ещё один шаг.

И тут всё вокруг встало опять.

Разом. Как по рубильнику.

Потому что так оно и было — по команде.

Слуги расступились.

Я почуял это полем, как тяжёлые, горячие туши пятятся, подаются назад и в стороны, беспрекословно освобождая передо мной широкий круг пустого утоптанного камня. Стук колотушки молчал. Спящие дети на волокушах лежали абсолютно неподвижно. И в наступившей, давящей на уши тишине по жёлобу ко мне шло что-то новое.

Не туша. Не агрессивный вес. Не гора мышц.

Почти пустое место. Тонкая, невыносимо высокая вертикаль, от которой не пахло ни жаром, ни гниющим мясом, ни кровью. Она пахла сухой, истлевшей пылью, старой архивной бумагой и бесконечным, тягучим временем.

Я медленно опустил окровавленный кхопеш. Не потому что сдался. Просто звериный инстинкт подсказал: этого — куском бронзы не возьмёшь. Как не возьмёшь мечом стелющийся туман. Есть твари, в которых физически нечего резать.