Воины сновидений 1

Глава 37. Свои мёртвые

Лежать на пузе над обрывом и жрать чёрную пыль, наблюдая, как внизу бесконечным потоком марширует твоя смерть, — занятие сильно на любителя. Особенно когда эта смерть разит застарелой псиной, высохшей костью и чем-то сладковато-гнилым, от чего сводит скулы и желудок подпрыгивает к горлу.

Я сплюнул вязкую слюну, стёр со лба едкий пот пополам с грязью и покосился на своих спутниц.

Великолепный план. Просто венец моей недолгой, но яркой карьеры сновидца. Чтобы пройти сквозь реку мертвецов, нужно самому ненадолго сдохнуть. Оттуда, с высокого каменного гребня, где я впервые озвучил эту идею, она казалась почти гениальной. Сейчас, когда до широкого выбитого в скале жёлоба оставалось от силы шагов тридцать, гениальность как-то стремительно померкла. Обычное дело. Все великие планы хороши, пока не примеришь их на собственную шкуру.

Мы сидели в слепом кармане — там, где здоровенный каменный локоть скалы укрывал нас от взгляда учётчика. Учётчик, длинная костлявая тварь в лохмотьях, стоял где-то высоко на своём возвышении и гнал этот поток вперёд. Сверху река казалась живой, шевелящейся кишкой. Вблизи она превратилась в глухую стену из тяжёлого, дурно пахнущего мяса.

Я присел на корточки в последний раз. Оглядел их. Сандра сидела с прямой спиной, слепые глаза привычно смотрели в никуда, а острый подбородок уже чуть покачивался, ловя ритм чужого марша. Ариана вжималась в неровный камень, обхватив себя худыми руками, будто пыталась стать меньше и незаметнее.

— Значит, так, — сказал я шёпотом, хотя за мерным, гудящим гулом тысяч тяжёлых лап меня вряд ли услышали бы даже в трёх шагах. — Повторяем для тех, кто слишком сильно хочет жить, чтобы слушать с первого раза. Идём ровно в их шаг. Лапа в лапу. Нога в ногу. Как они. Собьёшься с ритма — выпадешь из строя. Выпадешь из строя — тебя тут же сожрут, и даже костей не выплюнут. Сандра, ты ведёшь. Слушай стук.

Где-то там, глубоко в недрах этой бесконечной живой массы, била деревянная колотушка. Глухой, утробный звук, пробивающийся сквозь топот и сопение. Бум. И тысячи звериных лап тяжело, синхронно опускались на камень. Этот стук стягивал всю толпу в единое целое, делал из стада диких зверей целенаправленную реку. Он вбивался в голову, как ржавый гвоздь.

— Слышу, — ровно и сухо ответила Сандра. Никакой дрожи, никакой паники. У неё нервы были сплетены из корабельных канатов, и иногда я ей отчаянно завидовал. — Бьют на каждый восьмой шаг. Я держу.

— Ариана. — Я повернулся к ней, поймал её затравленный взгляд. — Свет. Не. Поднимать.

Она судорожно кивнула и сжала кулаки так крепко, что костяшки побелели. Будто её дар, эта спасительная и проклятая искра света, мог вырваться наружу сам по себе, просто от ужаса. Наверное, мог.

— Что бы ни случилось, — процедил я, наклоняясь к самому её лицу, чтобы она видела только мои глаза. — Кто бы там ни шёл рядом, кого бы ты ни увидела на телегах, даже если на тебя нечаянно наступят огромной когтистой лапой — ни единого отблеска. Один луч, одна крошечная искра — и мы вспыхнем факелом посреди ночи на складе сухого сена. Темно — значит, живём. Светимся — значит, горим заживо.

— Я поняла, Марк, — прошептала она одними губами, жадно глотая воздух.

— И не дышать, как живые, — добавил я, выпрямляясь и разминая затёкшие плечи. — Они дышат медленно. Тяжело. Будто тащат в гору огромные камни. Дышите точно так же. Медленно, с долгой паузой. Забудьте, что у вас вообще колотится сердце. Забудьте, что вам страшно до одури. Притворитесь, что вам уже на всё плевать. Мертвецам некуда спешить.

Это было самое трудное. Не сорваться в бег. Не частить. Влезть в эту жуткую молотилку, которая несёт чужих на убой, и притвориться, что ты — её неотъемлемая часть. Что тебе, как и им, уже давным-давно всё равно.

Дальше наступала моя часть работы. Я потянулся к темноте в груди.

Она сидела там — сытая, тяжёлая, плотная тварь, откормленная за долгие недели наших скитаний по изнанке чужими оборванными жизнями, чужим страхом и тем серым песком, который оставался от тех, кого я убивал. Тьма пошла изнутри легко, почти с радостной готовностью, будто только и ждала, когда я её позову. Обычно я разворачивал её широким, непроницаемым куполом, накрывая нас троих, как просторным шатром. Но шатёр в такой плотной, давящей толпе — это как надутый воздухом пузырь. Заденут. Сдавят. Лопнут.

Поэтому я тянул её иначе. С трудом, заставляя менять форму, сминая её неподатливую суть. Тонким, плотно прилегающим к телу чехлом. По глухому чёрному кокону на каждого из нас, в тугую обтяжку, чтобы погасить наш свет, наш запах, саму нашу суть от чужого чутья, но при этом не выпирать в стороны лишним объёмом. Тьма легла на плечи ледяным, невыносимо тяжёлым одеялом. Могильный холод мгновенно пробрал до костей, выстуживая нутро. Зрение дёрнулось, привычно ухнуло вниз, в грязный серый размыв, а затем окончательно схлопнулось. Абсолютная, глухая, плотная слепота.

В груди тихо, но очень весомо щёлкнул долг. Счётчик включился. Я брал силу в кредит, и платить за неё придётся собственной кровью, и чем дольше я буду держать этот ледяной панцирь, тем дороже обойдётся расплата.

— Взялись, — сказал я в чёрное никуда.

Ладонь Сандры легла мне между лопаток. Горячая, сухая, твёрдая рука слепой девчонки, которая видела в этой темноте лучше любых зрячих. Вторая её рука, я знал, сейчас мёртвой хваткой держит ремень на моём поясе. Ариана вцепилась Сандре в плечо. Три слепых мыши собрались добровольно шагнуть под ноги стаду разъярённых слонов.

— Пошли.

И мы шагнули в реку.

Первый шаг в этот сплошной поток был сродни прыжку с обрыва в ледяную воду. Тело сжалось в тугой комок и заорало благим матом: назад, идиот, куда ты лезешь! Чужой, сминающий ритм обрушился на меня со всех сторон разом. Тысячи туш двигались в одном безумном строю, и их шаги били в твёрдый камень жёлоба, откликаясь дрожью в моих подошвах, в костях, в стиснутых зубах. Моё собственное сердце, привыкшее лупить в рёбра от малейшего испуга, заметалось раненой птицей, пытаясь подстроиться под этот жуткий, нечеловеческий метроном, не смогло и зашлось в панике. Я стиснул зубы так, что они угрожающе скрипнули.

Собрал волю в кулак и жестоко придавил панику. Длинный, натужный вдох. Долгая пауза. Длинный, тяжёлый выдох. Как они. Медленно. Равнодушно. Я заставил себя стать водой в этой чёрной воде.