Воины сновидений 1

Эту девочку давно выпили досуха. Ещё там, внутри. Выпили год за годом, каплю за каплей, подчистую — так же, как выпивали всех остальных, кто не смог уйти. От неё оставалась только иллюзия, оболочка. Тёплая, обманчивая, дышащая кукла, мираж, который держало на плаву, накачивало цветом и сном само золотое поле. А как только я вынес её за порог лощины, мираж рухнул. Здесь, под звёздами, держать эту ложь стало нечем. Внутри неё уже давным-давно, многие месяцы никого не было.

Я пёр на себе пустую курту с горстью трухи, надрывал спину и не знал этого. Я, идиот, думал, что спасаю живую душу.

Живых из лощины не выносят на руках. Живые уходят сами. Это правило я узнал точно так же, как узнавал в этом мире всё остальное, — слишком поздно и слишком дорогой ценой.

Сандра с Арианой стояли надо мной в полной тишине. Ариана в ужасе прикрывала рот перепачканной ладонью, глядя на то, что осталось от девчонки. Свет в другой её руке мелко, лихорадочно дрожал, выхватывая из темноты серую пыль на моих руках.

Я хотел выругаться. Хотел заорать, выматериться в чёрное небо, сплюнуть — и не смог. Не было слов. Мой пресловутый юмор, моя извечная броня и защита от всего этого дерьма, куда-то испарился, не оставив даже тени. В горле встал сухой, царапающий ком точно такой же мёртвой трухи.

Я медленно разжал кулак над пустой, опавшей куртой. Остатки праха ссыпались в грубые складки серой ткани. И в этих складках, на тонкой, наполовину истлевшей нитке, что ещё год назад висела на тёплой детской шее, тускло, равнодушно блеснул знакомый жестяной кругляш.

Казённый номерок. Сто двенадцать.

Вещь. Простую железку. Холодную, выбитую казённым штампом жестянку — вот это граница пропустила без проблем. Железку не выпьешь, в неё нечего вкладывать, ей плевать на иллюзии. Ей всё равно, по эту сторону порога она находится или по ту. Девочку сытая лощина оставила себе, переварив без остатка. А грязную бирку с её номером — выплюнула. Отдала мне. Будто в открытую насмешку.

Будто говоря мне в лицо: на, жри. Держи свою железку, раз ты так любишь считать и помнить. Имена ты отсюда унести можешь, сирота. А людей — нет.

Я молча снял номерок с истлевшей нитки. Полез за воротник и размотал свой собственный шнурок. Там уже висели четыре такие же жестянки, холодя грудь. Сорок первый, погибший на крике в мой самый первый день в Песках. Шестьдесят восьмой, которого мы не уберегли у колодца. Двадцать девятый из домов мёртвых. И мой собственный, выбитый кривым клеймом, — восемьдесят шестой.

Я продел пятый.

Номер сто двенадцать соскользнул по шнурку, лёг рядом с остальными и тихо, бездушно звякнул о старую жесть. Пять номерков. Пять никому не нужных имён, которые я тащу на собственной шее через эти проклятые пески, потому что больше их тащить некому.

— Идти можешь? — спросила Сандра. Голос её звучал тихо, сухо и ровно. Никакой жалости.

— Могу, — сказал я, пряча шнурок за ворот, и, кряхтя, поднялся с колен.

Суставы предательски хрустнули. Спина заныла тягучей болью. Чёрный песок изнанки под ногами был жёсткий, ледяной, совершенно неласковый, и под босую, сбившуюся ступню тут же впился острый край кремниевого камня.

Это была честная, злая, пронзительная боль.

Я обрадовался ей, как родной матери, которой у меня не было. За весь этот долгий, украденный у нас лощиной год это была первая боль, которая мне не врала в лицо.

И от этой искры тут же, словно по неслышной команде, проснулось всё остальное тело. Раны, ссадины и увечья, что весь этот год сладко дремали под медовым золотым дурманом, разом вскинули головы. Дико, до слёз заломило старый укус на правом предплечье, заныла вывернутая когда-то левая кисть, тупо и тяжело отозвались треснутые рёбра, стрельнуло колено. Моё собственное, ленивое, откормленное иллюзиями тело, напрочь отвыкшее за год лежки от малейшего физического усилия, теперь висело на мне мешком чужого, бесполезного мяса. В глотке драло от невыносимой сухости. Пить было совершенно нечего: всю тару мы посеяли ещё до спуска, в бурю, а из золотого озера лощины не зачерпнёшь того, что нельзя унести.

Я сделал один неуверенный шаг. Другой. Ноги шли тяжело, как чужие неподъёмные колоды, — мягкие, ватные, лишённые той пружинящей, злой силы, что ещё год назад без устали таскала меня через эти пески сутками напролёт. Я качнулся, чудом поймал равновесие, оперевшись о холодный, влажный валун, и выругался.

Выругался длинно, грязно, со вкусом и от души. Всеми теми словами, какие копил в глотке весь этот приторный, тошнотворно-сладкий год.

И мне сразу полегчало. Грязная ругань — это тоже очень честная штука. Там, в лощине, мне ругаться не хотелось ни разу. Там хотелось только лежать и гнить.

Ариана выбралась из расщелины следом за мной, зябко обхватила себя тонкими руками и мелко затряслась.

— Холодно, — сказала она с каким-то детским, растерянным удивлением, словно заново вспоминая само значение этого слова. Зубы её стучали. — Тут так… тут так холодно, Марк. Я совсем отвыкла.

— Привыкай обратно, неженка, — огрызнулся я, потирая ноющее плечо. — Холод честный. Он твою жизнь по кускам у тебя из-под носа целый год не таскает.

Сандра вылезла последней. Выпрямилась, повела своим слепым лицом по открытому простору, ловя чуткими ушами ледяной ветер, бесконечную даль, давящую пустоту ночи.

И вдруг застыла, как вкопанная.

— Я не знаю, сколько мы прошли, — сказала она глухим, сорванным голосом, в котором сквозило чистое, ничем не прикрытое отчаяние. — Марк… я всю жизнь считаю шаги. От самого рождения, каждый шаг отмеряю, я так живу, я так вижу этот мир. А в этом годе — огромная чёрная дыра. Мой счёт теперь врёт. Врёт ровно на год, понимаешь? И мне его уже никогда не починить. Я больше никогда в жизни не буду знать точного расстояния. Я сломана.

Я посмотрел на её растерянное, жалкое лицо.

— Зато ты точно знаешь, как тебя зовут, — сказал я жёстко, отрубая панику. — И что твой мёртвый брат дышал, когда говорил с тобой, а та дрянь в поле — нет. Вот это ты теперь знаешь намертво. Выжжено на подкорке. Для начала — этого за глаза хватит.

Она постояла. Тяжело сглотнула. Коротко, дёргано кивнула — и медленно тронула кончиками перепачканных пальцев свой правый висок. Будто ставила там невидимую зарубку: новый отсчёт. С этого самого холодного, отвратительного шага на изнанке.

Мы стояли на краю бескрайней мёртвой равнины. Под чужими, колючими звёздами. Спустя целый год, который нам никто и никогда не вернёт. Без капли воды. Голодные. Разъевшиеся, обрюзгшие до смешного бессилия.