Страница 192 из 338
Сто двенадцатый. Я прекрасно помнил этого пугливого пацана. Часто видел его в огромной, шумной приютской столовой. Он всегда затравленно сутулился за общим столом и тайком прятал черствый кусок хлеба в широкий рукав, до истерики боясь, что старшие отберут его пайку.
— Кто там лежит? — тихо, с надрывом спросила Ариана, осторожно подходя ближе и заглядывая мне через плечо. Она испуганно ахнула, в ужасе закрыв рот обеими ладонями.
— Из наших, — сквозь плотно сжатые зубы процедил я. — Лоденская партия.
Я жестко, хлестко похлопал пацана по бледной щеке.
— Эй. Подъем. Хватит дрыхнуть, мелкий.
Никакой реакции. Его дыхание оставалось таким же ровным и безмятежным.
Я ударил гораздо сильнее. Жесткой ладонью наотмашь. Звонкий, сухой шлепок громко разнесся по тихой лощине. На бледной щеке сто двенадцатого тут же проступил яркий красный след от удара. Мальчишка даже не поморщился от боли. Не дрогнули сомкнутые веки.
— Мертвый сон, — бесстрастно, словно оглашая приговор, констатировала Сандра за моей спиной.
Я тяжело поднялся на ноги. Внимательно осмотрелся по сторонам. И только теперь, окончательно сбросив пелену дурмана, я начал замечать их повсюду.
Среди сияющих золотых стеблей, в мягкой, заботливо постеленной траве, лежали тела. Десятки тел в знакомых серых лоденских лохмотьях.
Мы медленно, с замирающим сердцем пошли вперед, раздвигая тяжелую пшеницу.
Девочка с растрепанными русыми косичками. Номер сорок восемь. Спит, уютно свернувшись калачиком, подложив крошечные ладошки под румяную щеку.
Крепкий, жилистый парень, который пытался в кровь драться со старшими надзирателями в наш самый первый день. Номер тридцать один. Лежит на широкой спине, вольготно раскинув ноги, подставив довольное лицо золотистому свету колосьев.
Еще трое лежат вповалку у самых мощных корней гигантского злака.
Все стабильно, ровно дышат. Все розовощекие, полностью отмытые от грязи Песков, явно сытые. У всех на молодых лицах застыла эта тошнотворная, блаженная, пустая кукольная улыбка. Спящие живые куклы. Идеально сохранившиеся, красивые пустые оболочки.
— Их души… — с неподдельным ужасом прошептала Ариана, в панике пятясь назад от тел. — Где они теперь? Что с ними сделали в этом месте?
Я не знал никаких умных слов про души. Я видел перед собой голый, неоспоримый факт. Перед нами лежали куски живого теплого мяса, из которых аккуратно, безболезненно и чисто выкачали всё, что делало их людьми. Вечные немые слуги для этих полей, которые будут спать, пока их живые тела безропотно питают эту чертову благодатную землю своей энергией.
Рай оказался самым страшным хищником из всех возможных. Он не рвет глотку острыми клыками. Он не выпускает кишки когтями. Он ласково, заботливо поит сладкой ледяной водой, досыта кормит медовым хлебом и нежно поет колыбельную, от которой просто физически невозможно проснуться.
Я опустился на колени возле крепкого номера тридцать один. Взял его болтающийся номерок. Холодная жестянка обжигала пальцы могильным холодом.
Я не смогу их разбудить. Я это знал абсолютно точно, всем своим нутром. Бей их, режь на куски ножом, ори прямо в ухо — они никогда не встанут. Они добровольно продали свой страх за сытое тепло. И проиграли абсолютно всё.
Я порылся в кармане и достал из обгоревшей куртки огрызок черного угля. Нашел кусок светлого пористого камня, застрявший в глубоком протекторе моего ботинка. Тщательно, дочиста стер с него налипшую грязь.
Я крупно переписал цифру. «31». Потом шагнул к спящей девочке. Вывел «48». Вернулся к первому тощему пацану. Написал «112».
— Что ты сейчас делаешь? — испуганно спросила Ариана. Ее тонкий голос срывался на визгливую истерику.
— Переписываю, — хмуро ответил я, не поднимая глаз. — Кто-то должен помнить, что они здесь сгнили в этом чертовом уюте. Я буду помнить.
Я вытащил широкий кожаный ремень. Стал с силой вписывать выбитые номера на его внутреннюю потертую сторону. Жестко царапал углем по старой коже. Двадцать четыре разных номера. Двадцать четыре пустых, брошенных сосуда. Двадцать четыре несбывшихся надежды на возвращение домой.
Цифры ложились кривыми, неровными, скачущими рядами. Страшная математика смерти.
Закончив, я аккуратно спрятал огрызок угля обратно в карман. Брезгливо вытер перепачканные ладони о штаны.
Воздух в медовой лощине внезапно показался мне невыносимо, удушающе густым, как кисель. Приторно-сладкий аромат лез глубоко в легкие, забивал собой все мысли. Глаза снова непреодолимо слипались, веки тяжелели. Мой собственный разум, уже изрядно отравленный этим проклятым местом, отчаянно и ласково шептал изнутри: «Ты очень устал, Марк. Ты записал их всех. Ты молодец. Теперь просто ляг рядом. Трава такая мягкая и прохладная. Никто тебя не осудит. Всего пять минут сна, и пойдем дальше. Ты заслужил немного покоя».
Я сильно покачнулся. Колени предательски, безвольно подогнулись. Я тяжело рухнул на одно колено, выставив руку. Зеленая трава нежно обняла мою ногу, ласково и настойчиво маня вниз, к земле.
Рядом, полностью лишившись сил, осела Ариана. Ее красивые глаза медленно закрывались.
— Марк… я так хочу спать… — невнятно, заплетающимся языком пробормотала она, бессильно роняя голову на грудь.
Смертельная ловушка беззвучно захлопывалась над нашими головами. Невидимый хозяин этого места совершенно не нуждался в открытой, честной драке. Он гениально, безжалостно использовал наше собственное, накопленное днями чудовищное истощение. Уют давил на сознание многотонной могильной плитой.
Я судорожно достал свой нож. Тусклое зазубренное лезвие зловеще блеснуло в золотистом фальшивом свете.
Я, ни секунды не раздумывая, с силой полоснул себя по левому предплечью. Неглубоко, чтобы не задеть вены, но щедро.
Острая, жгучая, пульсирующая настоящая боль мгновенно прострелила нервы. Я злобно, по-звериному зашипел. Темная, горячая кровь выступила на коже крупными каплями. Боль сработала безотказно, как ведро ледяной воды, вылитое на голову крепко спящего. Ядовитый, сладкий дурман с неохотой отступил назад.
— Ариана, быстро встать! — дико, во весь голос рявкнул я. Грубо схватил ее за хрупкое плечо, встряхнул с такой неистовой силой, что у нее громко лязгнули зубы. — Спать нельзя! Ты слышишь меня?! Уснешь сейчас — станешь таким же куском мяса, как они!
Она резко распахнула глаза, испуганно, затравленно заморгала, отчаянно пытаясь сфокусировать на мне мутный взгляд.