Воины сновидений 1

Я остановился. Просто не мог больше заставить себя сделать ни одного, даже самого маленького движения вперед. Ноги тряслись крупной, противной, старческой дрожью, легкие категорически отказывались принимать эту удушливую, забитую пылью смесь, требуя чистого воздуха. Сердце колотилось гдето у самого основания пересохшего горла, торопливо, с перебоями отсчитывая последние удары перед тем, как окончательно разорваться на куски. Ариана с глухим стуком врезалась мне в спину и повисла, тяжело, рваным ритмом дыша мне прямо в шею.

Нам нужно укрытие. Настоящее, крепкое укрытие. Массивная скала, глубокая пещера, провал в твердой земле — что угодно, лишь бы там не было этого проклятого, сбивающего с ног напора.

Но как, черт возьми, найти его в этом бесконечном ревущем хаосе, где нет ни света, ни звука, ни единого, самого завалящего ориентира?

Я крепко зажмурил глаза под закрытыми веками, хотя разницы никакой не было — тьма оставалась тьмой. Попробовал хоть на секунду, хоть на мгновение отгородиться от обжигающей боли, от сводящего с ума рева, от удушья.

Думай. Думай, сирота. У тебя ничего нет. Зрение сдохло, забито грязью. Слух сдох, разорван ветром. Твой хваленый опыт жизни в казармах и подворотнях здесь не работает. Что у тебя осталось? Что?

И тут, через нарастающую панику и пульсирующую в висках физическую боль, пробилось странное, тяжелое, едва уловимое ощущение. То самое, которое проснулось во мне после перехода через границу областей. Моя новая, непонятная болезнь. Мой личный долг. Тот самый темный песок, та первобытная, чужеродная темень, которая теперь постоянно жила где-то глубоко внутри, сплетаясь с моими нервами, венами и мыслями.

Я всегда опасался ее. Она казалась чужой, неправильной, терпеливо ждущей своего часа, чтобы сожрать меня изнутри, вытеснить меня настоящего. Но сейчас… сейчас этот старый страх казался таким смешным, таким нелепым на фоне того кромешного пиздеца, что творился снаружи.

Мрак внутри меня был абсолютно, пугающе спокоен. Ему было глубоко, искренне плевать на бурю. Для него этот ревущий поток и летящие с бешеной скоростью тонны песка были всего лишь мелкой, незначительной рябью. Поверхностным, раздражающим шумом.

Я потянулся к нему. Осторожно, мысленно ощупывая, как спящую ядовитую змею в темном мешке.

И тьма глухо, тяжело, с готовностью отозвалась.

Это не было яркой вспышкой ослепительного света в мозгу или внезапным озарением святого пророка. Это было похоже на резкое изменение плотности окружающего пространства. Словно я вдруг стал физически, кожей чувствовать массу и гравитацию всего вокруг.

Буря, летящий песок, беснующийся шквал — все это было хаосом, непрерывным, яростным и очень плотным движением. Но где-то там, прямо впереди и чуть правее, это бесконечное движение внезапно обрывалось. Тьма внутри меня потянулась к другой тьме. К абсолютной, звенящей пустоте. К статичному, холодному, неподвижному мраку, который буря не могла пробить и заполнить.

И тут меня ударило — не красивыми словами, а нутром, разом, как ледяной водой за шиворот. Всё это время я гонялся за светом. За искрой Арианы, за далекими зарницами, за столбом на горизонте. Считал свет, берёг его, полз от пятна к пятну, как тупой, слепой мотылёк на пламя. А свет всего лишь показывал вещи. Метил точки в темноте: тут камень, там тварь, здесь обрыв. Но между этими точками было что-то ещё — то, в чём они висели, на чём держались. Само пространство. Сама темнота. Свет говорил, где вещь. А темнота была тем, где всё.

И если перестать цепляться за свет на поверхности вещей, а нащупать саму глубину — промежутки, пустоты, вес неподвижного камня, — слепота переставала быть слепотой. Я не видел бурю. Зато я отчетливо, всем существом чувствовал, где её нет.

Укрытие. Сгущение тьмы. Зачаток того самого чувства, которое я позже стану называть простым и емким словом — «тьма водит».

Доверять какому-то новому, мистическому темному чутью, когда на кону стоят три изломанные жизни, — чистой воды безумие. Шаг в бездну с закрытыми глазами. Но у меня просто не было выбора. Обычные человеческие чувства были полностью выведены из строя. Пришлось с тяжестью дернуть рычаг запасного двигателя, даже если он работал на проклятиях и чужой, непонятной мне магии.

Я изо всех оставшихся сил дернул Ариану за руку, грубо показывая новое, неочевидное направление.

— ТУДА! — заорал я в ревущую серую пустоту, прямо навстречу ветру.

Я не знал, услышала ли она, поняла ли мой судорожный жест, но сопротивления не последовало. Мы неуклюже, спотыкаясь и падая, развернулись.

Идти по этому внутреннему, невидимому компасу было сущей, изощренной пыткой. Ощущение пустоты было крайне зыбким, оно то напрочь пропадало, когда очередной плотный шквал сбивал меня с ног и глушил все чувства, то возвращалось, гулко и ритмично пульсируя где-то глубоко под ребрами, как второе сердце. Я ощущал себя слепым, только что родившимся щенком, который упорно, на одних голых инстинктах ползет на запах. Только вместо спасительного тепла матери там была непроглядная, каменная пустота.

Каждый пройденный метр давался с тяжелым боем, выдирая из тела кусок жизни. Песок наметал свежие, мягкие барханы прямо у нас под ногами гораздо быстрее, чем мы успевали их перешагнуть. Я проваливался по колено, с глухим, бессильным матом вытаскивал ногу, делал один жалкий шаг и снова ухал вниз. Сандра начала спотыкаться всё чаще. Ее тонкие руки неудержимо дрожали. Ее вес неотвратимо тянул меня назад, в грязь. Она уже не пыталась идти сама, она просто безвольно волочила ноги, повиснув на моей шее мертвым, обреченным грузом. Я чувствовал, как постепенно слабеет хватка Арианы на моем ремне. Мы тупо, банально заканчивались. Наш запас прочности, и без того смехотворный для таких адских условий, догорел дотла.

И в этот самый критический, переломный момент земля просто ушла у меня из-под ног.

Это был не обрыв. И не глубокая пропасть. А просто очень крутой песчаный склон, надежно скрытый бурей, которого я не заметил, не уловил своей новообретенной «тьмой». Я машинально шагнул вперед, в никуда, мгновенно потерял равновесие и тяжело, нелепо взмахнув руками в попытке зацепиться за воздух, полетел вниз.

Холодные, обессиленные пальцы Сандры соскользнули с моей жесткой куртки. Я попытался поймать ее в падении, отчаянно взмахнул рукой, но только бесполезно царапнул ногтями грязный воздух.