Страница 169 из 338
Она кричала. Я не слышал ни единого, даже самого слабого звука ее голоса из-за непрерывного, подавляющего рева бури, но всем своим избитым телом ощущал крупную, бьющую ее мелкой дрожью вибрацию. Осязал неестественное, струнное напряжение ее тонкой шеи и перекошенное, искаженное неподдельным, чистым животным ужасом лицо.
Для Сандры этот наш общий персональный ад был во сто крат страшнее, чем для нас с Арианой. Она и так всю свою недолгую жизнь провела в кромешной, непроглядной темноте. Ей не нужны были глаза. Ее единственным зрением, ее главной, самой прочной нитью связи с этой реальностью, ее персональной картой мира всегда был слух. Она виртуозно, как никто другой, читала пространство по отраженным звукам, по шорохам наших шагов на песке, по тяжелому, сбитому ритму чужого дыхания. Каждый камешек, упавший со скалы, говорил ей больше, чем мне — самый яркий фонарь.
А сейчас буря безжалостно, грубо, с мясом вырвала этот спасительный инструмент из ее рук. Рев потока был настолько плотным, густым и всепоглощающим, что не оставлял в дрожащем воздухе места больше ни для чего. Ни для единого шороха. Сандра просто оглохла. Среда цинично отняла у нее последний рабочий способ ориентироваться, с размаху швырнув слепую девчонку в абсолютную, непроницаемую, изолированную пустоту глухой паники.
Она забилась в моих руках, как маленькая птица с перебитыми крыльями, которую какие-то ублюдки ради забавы сунули в тесный, пыльный мешок. Я знал, я чувствовал, как колотится ее сердце — бешено, заполошно, стучась о худые ребра на самой грани разрыва. Она ударила меня сжатым кулаком в плечо, потом в подбородок. Вслепую. Отчаянно. Бессмысленно защищаясь от всего мира сразу, от этой ревущей тьмы, которая пришла ее убить.
— Тише! — решил крикнуть я, торопливо уворачиваясь от очередного случайного, но болезненного удара и прижимаясь разбитыми в кровь губами к ее виску. — Мы здесь! Держись, мелкая! Не смей сдаваться!
Абсолютно, тотально бесполезно. Мой голос был жалким, ничтожным писком раздавленной полевой мыши под тяжелыми железными колесами локомотива. Она продолжала яростно вырываться, царапаться, захлебываясь своим собственным беззвучным криком, жадно глотая грязный песок вместо спасительного воздуха. Я тяжело, не заботясь о ее синяках, навалился на нее всем своим весом. Просто чтобы она не вскочила на ноги, не попыталась в приступе слепого ужаса сбежать прочь, прямо в эту крутящуюся серую мясорубку. С другой стороны на нее так же неуклюже, придавив ее ноги, тяжело навалилась Ариана. Мы зажали ее между собой, сплелись конечностями в тугой узел, превратившись в единый, содрогающийся на ледяном, недружелюбном камне монолит из трех загнанных в глухой угол тел.
Мы лежали так минуту, две… Может, десять? Может, час? Время благополучно сдохло вместе с видимостью. В моей гудящей от непрерывного шума голове уныло крутились рваные обрывки мыслей, жалкие, заранее обреченные на провал попытки выжать из себя хоть каплю иронии, чтобы хоть как-то отгородиться от накатывающего липкого, черного отчаяния. Отличная баня, Марк. Пар в полном порядке. Щетки жестковаты, правда, дерут прямо до мяса. И банщик — контуженный на всю голову ублюдок, который решил содрать с тебя кожу живьем за твои же прошлые прегрешения. А их у тебя много, Марк, на целую роту хватит.
Но юмор не работал. Отказывался клеиться. Он казался жалким, плоским, дешевым картоном под проливным дождем. Мой внутренний сатирик просто взял и сдох, захлебнувшись черной, колючей пылью. Оставил меня один на один с первобытным, чистым, ничем не прикрытым животным ужасом.
Мой хваленый холодный рассудок, который всю мою сиротскую жизнь исправно вытаскивал меня из самого глубокого дерьма, сейчас просто жалко скулил от собственного бессилия. Я не мог ничего сделать. Вообще ничего. Я даже не видел угрозу. Я ее только осязал всем своим избитым, стертым в кровь телом. А бурю нельзя ударить в ответ кулаком по морде. Ее нельзя ловко пырнуть заточенным ножом под ребро в подворотне. Под нее нельзя хитро подстроиться, обмануть, обойти с фланга. Ее можно только стиснуть зубы и попытаться пережить. Перетерпеть.
Или сдохнуть.
И тут, как ледяной ушат воды на голову, до меня дошло, что вариант «сдохнуть» становится не просто отдаленно вероятным исходом, а абсолютно гарантированным фактом с каждой прошедшей секундой.
Дышать становилось всё труднее и труднее, каждый вдох превращался в пытку. Я с силой, едва не оторвав пуговицы, натянул жесткий воротник куртки на самый нос, пытаясь превратить его в кривой тканевый фильтр. Бестолку. Поры грубой ткани мгновенно забились мелкой песчаной крошкой, превратив воротник в плотный кляп. Каждый новый вдох требовал неимоверных, болезненных усилий, грудная клетка ходила ходуном, грозя с хрустом сломать ребра изнутри. Легкие горели тупым, устойчивым огнем, отчаянно, судорожно требуя кислорода, а вместо него получали лишь сухую, удушливую, царапающую слизистую взвесь. Во рту пересохло так сильно и быстро, что распухший, неповоротливый язык напоминал кусок старой, брошенной на солнце подошвы.
Воды у нас не было. Ни единой жалкой капли. Сосуд — наша единственная настоящая, неоспоримая ценность в этом проклятом всеми богами месте, тяжелый, неудобный кусок обожженной глины — был намертво привязан ремнями к моему рюкзаку. И сейчас он тупо, ритмично, с издевательской настойчивостью колотил меня по позвоночнику при каждом новом мощном порыве шквала. За этот пустой черепок я бы сейчас не глядя отдал правую руку. Вместе с плечом и ключицей. Лишь бы в нем плескалось хоть немного влаги.
Но убить нас в этот самый момент должен был вовсе не дефицит воды.
Я почувствовал странную, нарастающую, неумолимую тупую тяжесть. Сначала она мягко легла на сапоги. Потом на икры. Потом придавила поясницу с такой силой, словно на меня положили мешок с цементом. Щель, наша жалкая спасительная каменная норка, на глазах стремительно превращалась в просторную братскую могилу. Смерч не просто гнал потоки песка над нашими прижатыми головами. Он упорно, неутомимо, горсть за тяжелой горстью, скидывал его прямо вниз, в яму, засыпая нас заживо.
Я попытался круто дернуть ногой, чтобы сбросить этот груз, и с ледяным, сковывающим внутренности ужасом понял, что нога намертво увязла. Песок уже накрыл мои ботинки плотным, тяжелым, абсолютно неподъемным слоем, намертво сковав любые движения. Земля решила сожрать нас, даже не пережевывая.