Воины сновидений 1

Глава 24. Проба

Просыпаться с полным ртом песка — так себе начало карьеры сновидца. А вот подыхать за чужой, не тобой заработанный ужин в вонючем каменном мешке — это уже закономерный и вполне ожидаемый её венец.

Шест пошёл вниз.

Не просто пошёл — обрушился, рухнул, как подрубленная под самый корень тяжёлая мачта степного баркаса, с тугим, сырым свистом вспарывая спёртый воздух нашего укрытия. Этот воздух насквозь пропах вековой каменной пылью, застарелым человеческим потом, сладковатым запахом гниющей крови и нашим собственным, невысказанным вслух страхом. Окованный потемневшим, щербатым железом конец длинной палки летел мне ровно в грудь. Туда, где под задубевшей от соли и степной грязи курткой суматошно и пока ещё отчаянно билось моё уставшее сердце. Пит вложил в этот убийственный замах абсолютно всё, что сумел скопить за свою недолгую деревенскую жизнь: неповоротливые тягловые плечи, широкую натруженную спину, весь свой центнер плотного мужицкого веса и ту глухую, нерассуждающую, тяжёлую злость человека от сохи. Старшие из каравана доходчиво объяснили Питу простую истину: вот этот упрямый, переломанный городской хлыщ в дверях стоит между ним и его законным куском жареного мяса. И Пит просто решил убрать помеху.

Я отчётливо понял, что левой не отобью.

Понял это не одуревшей от трёх суток недосыпа головой. Само моё изодранное, доведённое до скотского состояния тело мгновенно просчитало все скудные шансы и выдало безнадёжный, сухой ответ за неуловимую долю секунды до того, как неповоротливый разум успел по-настоящему испугаться смерти. Левая рука висела на пропитанной кровью грязной перевязи, намертво примотанная к ноющим рёбрам. Тяжёлая, немая, налитая чугунным холодом и совершенно чужая. Точно кусок жилистого, сизого мяса, забытый нерадивым мясником на железном крюке в леднике. Мёртвый груз. Попробуй я сейчас дёрнуть ею вверх, навстречу летящему дубовому дереву, и мой раздробленный вчерашней стычкой плечевой сустав просто взорвался бы ослепительной, парализующей болью, а сама ладонь не поднялась бы даже на жалкий дюйм.

Я катастрофически, смертельно не успевал. Времени в этом проклятом мире оставалось ровно на один судорожный вдох сквозь стиснутые зубы и на одно, самое последнее в жизни движение.

Отличная выдалась смена в областях. Жалованье вторую неделю не платят, казённый паёк срезали до жалкой горсти сухой крупы, зато убивают совершенно бесплатно и с завидным усердием. Карьера сновидца во всём её неприглядном, кровавом великолепии.

Я качнулся. Рванул весь свой вес вправо, уходя с линии удара, отчаянно перенося тяжесть тела на больное колено, потому что здоровое по дурости было выставлено чересчур далеко вперёд в нелепой стойке. Больное колено предсказуемо и сочно хрустнуло под нагрузкой. Горячая, злая игла прострелила ногу от самого бедра до стоптанной пятки. Сустав предательски дрогнул, собираясь сложиться и бросить меня на каменный пол, но каким-то животным, скотским чудом всё же выдержал. В этот же неуловимый стык времени правая рука, действуя в обход застывшей башки, судорожно выкинула вперёд моё собственное копьё. Наискось. От бедра к левому плечу, двумя руками не перехватить, в жалкой попытке перекрыть траекторию летящей чужой смерти.

Железо встретило железо.

Лязг ударил по перепонкам так, словно пьяный деревенский кузнец с полного размаху всадил тяжёлым кувалдой по пустой, треснувшей наковальне прямо у меня внутри черепа. Искры в сумраке склепа не брызнули, но по выскобленному древку моего короткого копья сверху вниз ударила такая бешеная, вибрирующая судорога, что челюсти непроизвольно лязгнули, сомкнувшись, и я до крови прикусил язык. Во рту сразу густо и солоно запахло горячей медью. Тяжёлое, плотное дерево шеста, многократно усиленное безжалостной инерцией и всем навалившимся весом Пита, с презрительной лёгкостью смяло мою отчаянную, выставленную одной рукой защиту. Удар даже не подумал остановиться или замедлиться. Он лишь с тошным скрежетом скользнул по моему древку, нехотя меняя направление на пару жалких, ничего не решающих дюймов.

Древко с мясом вырвало из моей правой ладони. Крутнувшееся с чудовищной силой чужое дерево содрало загрубевшую кожу с моих пальцев и подушечки ладони единым, горящим лоскутом. Я даже не успел толком почувствовать, как липкая влага залила деревянную рукоять, потому что в следующую дробную долю секунды окованный конец чужого шеста, чудом миновав мою незащищённую грудь, с влажным, мерзким хрустом въехал мне в левое плечо.

Словно к ключице с размаху приложили раскалённую добела печную кочергу.

Плечо ожгло до самого локтя. Огонь безжалостно прошил забитые, уставшие мышцы, вгрызся в суставы, ударил в кость с такой силой, что лязгнули зубы. Меня резко крутнуло на месте от сминающей тяжести удара, оторвало от земли и швырнуло назад, вглубь нашей каменной норы. В глазах на миг потемнело от острой, режущей рези, серая мутная пелена сразу вытеснила и нависшего Пита, и неровный дверной проём, и спасительные шершавые камни древних стен. Я обречённо ждал, что сейчас мои лопатки с хрустом встретятся с каменной кладкой склепа. Что я безвольно сползу по ней бесформенным, скулящим кулём на пыльный гранитный пол, и Пит просто, без лишней суеты и эмоций, добьёт меня сверху. Заколотит, как глушат тяжёлой дубиной оглушённую рыбу в весеннем мелководье.

Но стена почему-то не пришла. Каким-то нелепым, издевательским чудом, судорожным упрямством вконец истёртых подошв, намертво вцепившихся в пыльный камень, я устоял. Отшатнулся на два шага назад, зашатался пьяной матросской походкой, отчаянно ловя ускользающее в темноту равновесие, но всё-таки остался на своих двоих.

Горло нещадно саднило от перехваченного дыхания и въевшейся пыли. Правая рука, онемевшая от страшного удара до самого плечевого сустава, судорожно сжималась и разжималась в пустоте, роняя частые тёмные капли на серую пыль пола.

Пит деловито, с крестьянской основательностью перехватил свой длинный шест обеими широкими ладонями.