Страница 145 из 338
Она не блефовала. Она была выжата досуха, пуста, но чистой, концентрированной злости в ней хватило бы на то, чтобы перегрызть ему горло в темноте или просто сдохнуть под ударами, но не дать ему ни крупицы света.
— А мне и колотить незачем.
Эрик смотрел на неё ровно, спокойно, с сугубо деловым интересом. Как опытный коннозаводчик оценивает строптивую, но крайне ценную лошадь.
— У молний ты сама зажжёшься. Как миленькая. Инстинкт сработает быстрее твоей спеси. Там без света — верная, долгая смерть, а помирать ты не захочешь, кровь не та, жить любите. Мне надо от тебя только одно — довести тебя туда живой и на ногах. Дальше ты сама себе светоч, никуда не денешься. Вспыхнешь, чтобы спасти свою шкуру, а мы пойдём следом.
От этих спокойных слов повеяло настоящим, могильным холодом. Он знал. Он досконально знал про светоносцев, про их плоть, про их нужду и слабости гораздо больше, чем ей хотелось бы. Это была отцовская школа, та самая дедовская псарня, где поколениями ломали волю зверей, только теперь он профессионально применял эту науку к людям. Рассчитано, выверено, гарантировано.
— В долю, — Эрик педантично поправил её брошенное слово про гончих, возвращаясь к своему словарю. Голос его был лишён эмоций. — Всё по уставу. Тебе ещё понравится жить сытой.
И с этими словами он плавно, не суетясь, отступил от порога на один большой шаг назад, уходя в густую тень и освобождая место для тех, кто делает грязную работу своими руками.
— Пит.
Огромный Пит с мельницы с шумом выдохнул через разбитый нос. Он переложил свой длинный, окованный ржавым железом шест из правой руки в левую, сжимая древко так, что на огромных кулаках побелели костяшки. Глядел он в сторону. Не на меня. И не на Эрика. Он упёрся взглядом в стёртый каменный порог. На ту самую невидимую черту, за которую не могли переступить твари, но через которую легко перешагивают люди, чтобы проломить голову другим людям.
Лицо у гиганта было виноватое, измученное и решённое разом. В нём отчаянно боролись стыд и животный страх остаться без воды и доли в случае неповиновения. Он не хотел меня бить. Но слово «нет» в ватаге Эрика не принимали к оплате, штраф за неподчинение здесь выдавали быстро и насмерть, и Пит знал эту арифметику куда лучше моего.
Я стоял у узкого входа, сжимая копьё в одной здоровой правой руке, и лихорадочно прикидывал варианты. В голове метались обрывки планов, один безнадёжнее другого. Поднять свет? Исключено. Ариана выжжена в ноль, резерв пуст. Ей сейчас даже на искру энергии не наскрести, не то что на вспышку. Ударить тьмой? Нельзя. Ткань тени, которую я мог сплести, была жалкой, её хватит максимум на десять шагов, и она мгновенно ослепит меня самого вперёд врага. Камень-оберег, что держал гончих? Для людей это просто светящийся булыжник. Они переступят через него, не заметив. Пути к отступлению? За спиной только лаз, узкая нора в один конец. От четверых здоровых мужиков с шестами не убежать с порванными руками и двумя девками на шее. Загонят в тупик и перебьют, как крыс.
Выходило так, что отбиваться нам нечем. Кроме голого упрямства. А упрямством окованный железом шест не остановишь.
Пит перенёс вес тела на переднюю ногу, готовясь к рывку.
— Пит, — сказал я. Мой голос прозвучал тихо, почти по-домашнему, прорезая наэлектризованное напряжение. — Не делай этого.
Он замер. Тяжёлый шест в его руках дрогнул.
— Я ж тебя помню, Пит, — сказал я, цепляясь за последнюю нить. За прошлое. — Ты в вагоне со мной салом делился. Тогда, на узловой.
Это была чистая правда. В том ледяном, насквозь промёрзшем вагоне этот гигант отломил от своего скудного пайка кусок солёного жира и сунул мне в руку. Жест невыгодный, глупый, но живой.
Широкое обтянутое кожей лицо Пита дёрнулось. Взгляд его скользнул по моему израненному плечу и снова тяжело упёрся в пол. На секунду мне показалось, что вызубренный устав дал трещину.
— Тогда делился, — сказал Пит. Голос у него был глухой, надтреснутый. — Тогда у меня было.
Он резко выдохнул и шагнул на камень, к порогу, высоко занося тяжёлый шест для удара.