Воины сновидений 1

А Сандра… Сандра там, у самого лаза, ожидаемо вжалась в темноту. Я не видел её во мраке, но я знал её привычки лучше своих собственных. Выучил её реакции наизусть. Она умела делаться абсолютно неслышной. Умела сжиматься в комок, физически исчезать, вычёркивать своё существование из пространства, как только речь заходила о ней самой. Ни ногтем по шероховатому камню, ни шорохом ветхой ткани, ни случайным, прерывистым вздохом она не выдала своего присутствия. Это была глубоко въевшаяся в подкорку реакция сироты, которую всю её недолгую жизнь били и пинали просто за то, что она занимает чужое место и дышит чужим воздухом. Она становилась ничем, превращалась в пыль, чтобы пережить бурю, надеясь, что беда пройдёт мимо.

Я ждал, что она так и останется бесплотной тенью. Что позволит мне самому вести этот грязный, унизительный торг за её жизнь, выкраивая ублюдочные компромиссы. Но буря не проходила. Она стояла на пороге, подпирая косяк, и предлагала мне билет в сытую жизнь, цена которому была ровно одна слепая девочка.

И тогда тишина лопнула.

— Иди с ними, Марк.

Слова донеслись от самого лаза, из той чёрной, пропахшей плесенью ямы, ведущей вглубь развалин. И голос у неё был совершенно, невыносимо спокойный. Ровный, как гладь мёртвого озера. Без малейшей дрожи, без истеричного надрыва, без влажной слякоти слёз обречённого на смерть бойца. Будто речь шла не о том, что её сейчас оставят подыхать в темноте, а о том, каким путём лучше и быстрее обойти глубокий овраг. Рассудительный, холодный тон. Тот самый, сухой и точный голос, каким она каждый день мерила шаги во мраке, вычисляя безопасную тропу среди спящих тварей и капканов. Тот самый голос, который заменил мне глаза и был моим единственным надёжным радаром в этом проклятом мире, где никто никому не верил.

— У них вода и зерно, — сказала Сандра, педантично раскладывая факты, как тяжёлые свинцовые монеты на деревянном столе. — У тебя две рваные руки и три глотка. Иди и Ариану веди. Я тут пережду.

Она сделала короткую паузу. Глотнула сухого воздуха.

— Я привыкла одна, степь меня и не заметит.

От этих слов меня передёрнуло, как от хлёсткой пощёчины. Прямой, безжалостный удар под дых. Сухой и жестокий. Она ведь говорила это всерьёз. Без дешёвой театральщины, без тайной попытки вызвать во мне жалость или проверить мою лояльность. Она просто, как Эрик, посчитала баланс. Всю свою жизнь она была лишним ртом. Обузой. Бесполезной слепой девчонкой, которую в казённом приюте держали из брезгливой жалости, а в степи терпели только до первой серьёзной голодухи. И вот теперь, когда Эрик громко озвучил безжалостную математику выживания, она сама, добровольно, подсказывала мне, как правильно и безболезненно вычеркнуть её из уравнения. Чтобы я не пошёл ко дну вместе с ней, как привязанный к шее камень.

По её железной логике всё выходило исключительно складно. Идеально сходилось. Себя она давным-давно записала в глубокий, невозвратный минус. Ещё до того, как встретила меня у колодца, до этих бесконечных песков, до всей этой крови. И теперь просто подтверждала свой статус должника, не имеющего права на жизнь.

Кровь ударила мне в виски с такой яростной силой, что в глазах на секунду потемнело, смазав красные блики огня. Одуряющая, пульсирующая боль в разорванных мышцах предплечий внезапно испарилась, начисто смытая жгучей, кислотной злостью. Я злился не на Эрика — от него я другого и не ждал. Я злился на неё. За то, что она так легко, без единого возражения согласилась стать расходным материалом, куском мусора на обочине. За то, что она поверила в их поганую математику.

— Замолчи, — бросил я ей, не оборачиваясь. Голос лязгнул, как ржавый затвор винтовки.

Я знал: если сейчас обернусь, если хоть краем глаза посмотрю туда, в спасительную черноту, где она сидит, прижав колени к подбородку, я не выдержу. Я просто сломаюсь пополам. Поэтому я стоял прямо, чувствуя, как по спине течёт холодный пот, и таращился прямо на Эрика. В голос, громко и чётко, я бросил ему в лицо:

— Нет.

Брови Эрика едва заметно дрогнули. Крошечное микродвижение, которое выдало его искреннее удивление. Он ведь был уверен, что сделка уже у него в кармане. Вся логика, вся выгода была на его стороне, а я был не похож на идейного самоубийцу.

— Подумай. Я не тороплю, — он чуть смягчил тон, добавив в него профессиональной снисходительности переговорщика. — У меня вода и зерно, у тебя…

— Нет, — повторил я. Твёрже. Громче, чтобы отдалось от каменных стен. Отрезая ему путь к дальнейшему перечислению моих бесчисленных бед. — Тут думать не над чем.

Я сказал это вслух и сам вдруг до странности удивился, до чего легко и естественно выкатились эти слова изо рта. Как долгий выдох после изматывающего бега. Как щелчок сустава, наконец-то вставшего на своё место. Всю эту долгую, проклятую дорогу от самого начала я только и делал, что торговался. С самим собой, заставляя измождённое тело сделать ещё один, последний шаг, когда мышцы уже сводило каменной судорогой. С сыпучим песком, выпрашивая у него хоть дюйм твёрдой опоры для ноги. С ночными тварями, разменивая капли собственной крови на секунды отсрочки. За каждый глоток грязной воды, за каждую ночь у крошечного костра я платил непомерную цену. Всё в этом выжженном мире имело свою цену, и я привык её взвешивать на внутренних весах.

А тут… тут торговать внезапно стало нечем. Весы просто со звоном сломались. Я не мог положить Сандру на чашу и посмотреть, перевесит ли её жизнь мешок с сухим зерном и глоток воды из лужи. Её нельзя было вычеркнуть из описи имущества по одной простой причине — она не была имуществом. Она не была товаром, на который можно повесить бирку с ценой, не была пустой строкой в бухгалтерской книге выживания.

Она была своя.

А своих не делят на долю. Своих не сбрасывают с телеги в грязь, чтобы загнанным лошадям было легче бежать. Это нерациональное правило не было записано ни в одном караванном уставе, оно никак не помогало выжить, скорее наоборот — оно было тяжёлым якорем, неумолимо тянущим на дно. Но без этого правила я перестал бы быть собой. Я превратился бы в Эрика. А становиться Эриком я не хотел даже под страхом смерти.

Эрик замолчал, медленно переваривая мой отказ. Он смотрел на меня тяжёлым, немигающим взглядом, словно я внезапно заговорил с ним на мёртвом языке, которого он не знал. Видно было, что отказывали ему в этой степи крайне редко, а добровольно выбирали смерть вместо сытости — и того реже. Ему нужно было время, чтобы переварить эту аномалию.

— Зря.