Воины сновидений 1

Если бы он ненавидел меня или Ариану, с этим можно было бы жить. С этим можно было бы драться. Чужую ярость всегда можно использовать, обратить в ошибку, заставить врага споткнуться о собственную злобу. Но в Эрике не было ярости. В нём был только голый, холодный, безошибочный расчёт счетовода, сводящего приход с расходом. И от этого понимания по моей спине, под грязной, пропотевшей курткой, пополз липкий, неприятный холодок, заставляя на мгновение забыть о том, что у меня порваны в мясо обе руки, а липкая сукровица медленно, но неумолимо пропитывает жёсткие бинты, капая на каменный пол.

— Общее дело, — сказал он.

И голос у него разом переменился. Только что, когда он отзывал гончих, это был голос бойца, властно кричащего в толпе, а теперь слова пошли ровно, монотонно, гладко обкатанные многократным повторением. По крепко выученному. Так читают затёртый до дыр свод караульной службы перед строем новобранцев. Так зачитывают смертный приговор: без лишних эмоций, потому что бумаге с печатью эмоции не положены по чину.

— Вода и дар — в долю, доля по работе. Сводимся, идём к молниям вместе.

Я слушал этот ритм, и у меня от напряжения сводило челюсти. Он стоял во мраке и предлагал коммерческую сделку ровно там, где я ждал удара копьём в грудь.

— Твоя вода, её свет, моя наука с тварями — всё в один общий котёл, — продолжал Эрик, и я почти видел, как он загибает в темноте невидимые пальцы, перечисляя активы. — А у молний будет делёж. Строго по тому, кто сколько внёс. Со мной пятнадцать душ дошли туда, где поодиночке умники ложатся в песок лицом вниз и больше никогда не встают. Дойдёшь и ты.

Звучало так гладко, так складно, что хотелось сплюнуть на камни красной слюной. Идеальная, безупречная схема коллективного выживания в мире, где всё живое давно сдохло или пытается сожрать тебя на ужин. Я стоял в двух неверных шагах от спасительного порога, чувствуя, как мелко, противно дрожат колени от истощения и тупой кровопотери. Мои онемевшие пальцы стискивали отполированное древко копья с такой животной силой, что, казалось, старое дерево вот-вот с треском лопнет. Но я не опустил острия ни на дюйм. И не сделал к порогу ни единого шага, не поддался на убаюкивающий тон.

Красноватый свет нашего охранного оберега выхватывал из густого мрака лица людей Эрика за его широкой спиной. Грязные, напряжённые, измождённые песками и постоянной тревогой лица. Но живые. Пятнадцать ублюдков с копьями и шестами, которые вытянули свой счастливый билет, встав под руку вожака с правильным уставом.

— Складно, — сказал я.

Слово с трудом процарапало пересохшую, воспалённую гортань. Во рту было наждачно сухо, язык казался куском чужой, дублёной резины, не желающим ворочаться. Я попытался сглотнуть, чтобы смочить связки, но сглатывать было абсолютно нечего. Мой ответ был пропитан ядом, но Эрик даже не моргнул. Моя злая ирония отскочила от его уверенности, как тупая стрела от каменной стены.

— Это не складно. Это свод.

Он сказал слово «свод» так, словно сообщал мне, что камень всегда падает вниз, а огонь жжёт кожу. Неоспоримый закон местной физики, не подлежащий никакому обсуждению и сомнению.

— Старшие дома водят караваны триста лет по одной присказке: вода и дар в долю, доля по работе. Кто тянет — тот ест. Кто не тянет…

Он сделал паузу. Мастерскую, сука, паузу опытного палача перед ударом топора. Оставил гулкую пустоту в самом конце фразы, чтобы я сам заполнил её своим собственным страхом. Чтобы я сам, своими губами озвучил приговор.

— Кто не тянет? — спросил я. Мой голос прозвучал глуше и слабее, чем мне хотелось бы. Потому что я прекрасно знал ответ. Мы все здесь, в этой вонючей каменной кишке, знали ответ, просто в приличном обществе, которого больше не существовало, его не принято было озвучивать вслух с такой мясницкой прямотой.

— Тот не в доле.

Эрик ответил мгновенно, словно только и ждал этой реплики, чтобы с лязгом захлопнуть ловушку. И, произнося эти четыре слова, он даже не таращился в мою сторону. Он коротко повёл тяжёлым подбородком в густую темноту, далеко за моё левое плечо. Туда, в самый глухой, непроницаемый для красного света мрак каменного мешка, где на холодном полу сидела Сандра. Туда, откуда она всего пару минут назад подала голос, предупреждая меня о подкравшихся людях.

— Вот эту, слепую, я не беру.

Он сказал это с той же равнодушной, будничной интонацией, с какой бродячий торговец отказывается покупать дырявое ведро или больную клячу. Никакого злорадства в голосе. Никакой нарочитой жестокости, чтобы унизить. Просто сухая констатация факта убыточности конкретного актива. Слепая девка — это минус, с которым не спорят.

— Сразу говорю, на берегу, чтоб ты не торговался зря и не тратил моё время, — добавил Эрик, одним махом отрезая мне все пути к дипломатии и жалости. — Мне бы дешевле было взять её задаром, лишь бы ты пошёл. Я и это посчитал. Не выйдет. У меня одиннадцать душ стерегут яму в две смены, с копьями, и каждый тащит свою долю по писаному. Прогнусь один раз, при Пите, — и завтра эти одиннадцать спросят, с чего они рвут пупок, а слепая ест даром. Порядок держится, пока он один на всех. Треснет — пустят на мясо меня. Глаза, которые не смотрят, я кормить не стану. Воды ей не дам ни капли, и зерна не дам ни крошки. Хочешь — оставь её здесь, пусть кормит степь. Хочешь — тащи на своей доле, отрывай от своего куска, твоё право. Упирайся, рви пупок, неси на горбу, дело хозяйское. Но в общий котёл она не идёт.

В нашем тесном каменном доме стало очень тихо. Не той благостной тишиной, когда вокруг просто нет лишних звуков. А той страшной, звенящей тишиной, когда воздух внезапно сгущается до состояния киселя и начинает давить на барабанные перепонки, мешая дышать.

Снаружи, за невидимой стеной, очерченной охранным камнем, тяжело, хрипло дышали невидимые гончие. Они тёрлись жёсткими боками о каменную кладку входа, поскуливали от голодного разочарования, скребли когтями пыль, но внутри нашего каменного гроба время словно замерло, остановив свой ход.

Я слышал, я физически ощущал кожей спины, как Ариана, стоявшая позади меня, перестала дышать. Просто оборвала короткий вдох на самой середине и замерла, словно до смерти испугавшись, что любой звук выходящего из её лёгких воздуха может спровоцировать Эрика на действие. Для неё, выросшей в высоких залах, где живыми людьми торговали изящно, под звон хрусталя бокалов и с вежливыми улыбками, такая мясницкая грубость была сродни удару грязным сапогом в лицо.