Страница 132 из 338
Я не уснул. С переломанными, ноющими рёбрами, с разорванной в клочья левой кистью, с новым, обжигающим огнём в правом предплечье — какой тут, к бесам, сон. Мозг отказывался отключаться, работая вхолостую, как перегретый двигатель. Я лежал в кромешной темноте, вслушивался в тихое, прерывистое дыхание девочек. Слушал, как где-то очень далеко, за толстыми стенами мёртвого дома, глухо и ритмично тикают зарницы — чужие, равнодушные вспышки рваного света над песками. И просто ждал, когда край этой бесконечной ночи сам собой, без моего участия, подвинется к бледному холодному утру. Каждая минута тянулась как липкая сосновая смола. И тут я снова вспомнил про узелок на груди. Он больше не грел. Это резкое отсутствие тепла ударило по нервам сильнее, чем любой внезапный звук.
Я залез здоровой левой рукой за пазуху, вытащил тряпицу и положил её себе на колени. Пальцы левой руки были непослушными, немеющими от старой раны, суставы скрипели, но я кое-как развязал тугой узел на ощупь. Тряпица была пуста. Я не поверил себе. Провёл огрубевшим большим пальцем по ткани — раз, другой, втирая её в колено. Сухая, шершавая материя. Складка. Мой собственный узел, который я затянул намертво час назад. И ни единой чёрной крупинки. Тот песок, тот живой прах, что я с таким трудом скатал с кожи и заботливо завязал, просто исчез. Испарился. Он не мог высыпаться — узел держал крепко, ткань была без дыр, я не трогал его всё это время. Просто его больше не было в этом мире.
Я сел ровнее, игнорируя острую вспышку боли в рёбрах. Сердце пошло частить, гулко разгоняя по венам густую кровь. Не от прямого страха перед конкретным клыкастым врагом. А от того невнятного, ползучего холодка по позвоночнику, который всегда хуже честной драки. Это то самое мерзкое чувство, когда вещь делает совершенно не то, что вещам положено делать по законам нормальной реальности. Я лихорадочно пощупал правое предплечье под повязкой. Осторожно спустился пальцами ниже, к запястью, к тому месту, где чёрные крупинки час назад сидели намертво вбитыми в поры. Гладко. Обычная, чуть горячая от лихорадки кожа. Кровь подсыхает сухой коркой. Никакого чёрного песка нет. Ни на тряпице, ни на мне. Нигде. Весь этот проклятый песок ушёл куда-то, где его теперь не достать пальцем. Он впитался в меня. Ушёл в кровь. Растворился во мне без остатка.
А темнота вокруг стала другая. Она изменилась за ту короткую секунду, пока я осознавал пропажу. Сказать это вслух без того, чтобы не прозвучать как сумасшедший из дешёвой базарной сказки, было трудно. Темнота в доме была, казалось бы, всё та же — глухая, плотная, каменная, без малейшего жёлтого проблеска в ней. Настоящая, концентрированная ночь областей. Но она придвинулась. Она стала ближе к коже. Я физически чувствовал её глухое давление. Она сделалась плотнее у самых рук, у лица, словно застоявшийся воздух вдруг приобрёл вес и бархатную фактуру. Я повёл здоровой левой рукой в пустоте перед собой, просто рассекая воздух. И темнота повелась за рукой.
Она потянулась следом за моими пальцами. Она льнула к раскрытой ладони точно тем же липким, упрямым движением, каким давеча чёрный песок твари держался за мою кровь. Я резко отдёрнул руку к груди. Тьма на мгновение осталась гуще в том месте, где только что была моя ладонь, зависла плотным маслянистым сгустком на один долгий вдох, а затем медленно, неохотно разошлась, выравниваясь с остальным мраком зала. Могло мерещиться. Вполне могло. Я не спал толком двое суток кряду, бежал по камням как загнанный зверь, потерял прорву крови, у меня в трёх местах болело так, что впору выть на луну. От такого коктейля в дурной башке мерещится и не такое. Я твёрдо сказал себе: это бред. У тебя жар. Успокойся и дыши. И, сказав это, протянул левую руку вперёд снова. Нарочно. Медленно. С замиранием сердца и со страхом, который сам себе наотрез отказывался признавать.
Темнота послушно отозвалась. Она пошла к моей открытой ладони со всех сторон. Я не просто это видел — видеть было нечего, — я чувствовал это. Чувствовал стягивание пространства нутром, тем самым первобытным местом где-то в животе, которым уличные сироты чуют зарытую воду или опасность в подворотне. Тьма собиралась в горсть. Она слушалась меня. Я медленно свёл непослушные пальцы вместе. Тьма сгустилась туже, стала плотной, тяжёлой, почти осязаемой, как кусок мокрого ледяного шёлка. Я развёл пальцы в стороны — она растеклась шире, мягкой волной отхлынула до ближайшей стены, скользнула к провалу лаза, двинулась дальше. Я повёл раскрытой ладонью по залу слева направо, и густое, маслянистое пятно абсолютной, непроницаемой черноты послушно пошло следом. Накрывая неровный пол, зияющий провал норы, укрывая дальний угол, где лежала Ариана. Я попробовал её на деле. Нужно было проверить, не сошёл ли я с ума окончательно.
У широкого проёма входа, выходящего на волю, всегда сочился бледный, мертвенно-серый отлив. Это был даже не свет, а его бледный призрак, едва заметная разница между камнем стен и открытым пространством гряды. По нему я и ловил, где находится выход. Я потянул свою послушную темноту туда. Направил волей и коротким жестом кисти. Серое пятно мгновенно затянуло. Замазало наглухо, погасило, словно кто-то накинул на дверной проём плотное сукно. Дом стал ровно, идеально чёрным со всех сторон. Без входа, без углов, без потолка. И без меня. Я подержал этот занавес несколько ударов сердца, упиваясь странным, диким ощущением контроля, и отпустил. Серое пятно медленно, с тягучей неохотой вернулось на своё законное место.
Потом я решил проверить другое. Зрение обмануть легко, а что насчёт звука? Я нащупал на полу брошенный черепок. Зажал его в пальцах. Занёс руку под самое чёрное, плотное пятно, которое смог собрать вокруг себя, и резко щёлкнул камнем о камень. Щелчок прошёл насквозь. Звонкий, сухой, резкий, ясный, совершенно без помех. Темнота блестяще гасила свет, жрала его без остатка, но звук был ей совершенно нипочём. Звук жил по своим законам и плевал на этот мрак. Стало быть, прятать эта штука умеет только от чужих глаз. От ушей — нет. От Сандры и её дьявольского слуха под такой тьмой не схоронишься ни на секунду, она услышит биение моего сердца и скрип суставов. Но вот от чужих, злых зарничных глаз, от тех девяти ублюдков, что сидят снаружи, — пожалуй, схоронишься идеально. Я крепко запомнил этот факт, забив его на подкорку. Однажды это знание спасёт мне шкуру.