Страница 131 из 338
Я потёр сильнее, с нажимом. Они не сходили. Они размазывались, влипали ещё глубже в поры, въедались в саму засыхающую кровь, словно пытались стать её неразрывной частью. Ощущение под пальцами было мерзким, неправильным, до тошноты чужим. Словно к тебе прилипла грязь, которая обладает собственной злой волей и живым теплом. Я вздохнул, мысленно проклиная себя за редкий идиотизм. Сполз по шершавой стене и по-пластунски двинулся обратно к горлу лаза. На ощупь, стараясь не тревожить правую руку, свесился в дыру и пошарил левой кистью там, внизу. На каменном уступе, где час назад прикончил эту мразь. Горка чёрного песка, что осталась от тела твари, ушла наполовину. Ветра тут не было — подземелье стояло глухим, затхлым мешком. Воздух не шевелился. Но песок просто исчезал. Он на моих глазах впитывался в тёсаный камень, забивался в микроскопические щели, истаял, словно испарялся, возвращаясь туда, откуда эта дрянь пришла в области.
Я торопливо сгрёб непослушными, скованными болью пальцами остаток. Набрал приличную горсть. Подтянулся обратно, выбрался на ровные плиты зала и сел. Любой нормальный человек плюнул бы, растёр по штанам и забыл. Песок и песок, мало ли какой дряни налипнет на тебя за две долгие ночи непрерывной резни. Я не плюнул. Не знаю, что мной в тот миг двигало. Какая-то тёмная, зудящая тяга. Я принялся не торопясь скатывать пальцами чёрные крупинки с собственной кожи у запястья. Прибавил к ним то, что только что выгреб из норы. Достал из глубокого кармана тряпицу — ту, что была почище, оторванную ещё от моей рубахи до всей этой кровищи. Аккуратно, ссыпав всё до последней пылинки, завязал в тугой узел. Зачем я это делаю — я понятия не имел. Голова отказывалась выдавать логичные причины. Так же глупо я поступил полчаса назад, когда снял у мёртвого древнего жильца внизу его старый костяной резец. Мышцы сработали быстрее разума: рука сама потянулась, пальцы сжали холодную рукоять, а голова уже после начала придумывать складные оправдания. Мол, лишний клинок в голенище не помешает, даже если он тупой как ложка и хрупкий как лёд. Сиротская привычка тащить в карман всё, что плохо лежит, здесь, в чужом и страшном мире, работала на голых инстинктах.
Песок в моей ладони был тёплым. Через плотную ткань тряпицы, через онемевшую, разбитую кожу пальцев, через всё это — он был явственно тёплым, пульсирующим и упрямым. Живее моей собственной, стремительно остывающей на камне крови. Тело твари рассыпалось в прах, сгинуло, исчезло, но это тепло никуда не уходило. Оно бережно хранило в себе искру чужой, тёмной жизни. Я сунул плотный узелок за пазуху. Поближе к сердцу. И решил забыть о нём, как о дурном сне. У меня хватало проблем посерьёзнее, чем собирать трофеи с дохлых ублюдков. Я искренне думал, что забыл. Но узел грел грудь сквозь пропитанную потом и кровью рубаху. Это постоянное, ненормальное чужое тепло мешало забыть. Оно словно мягко стучало в рёбра, настойчиво требуя к себе внимания.
— Уходим? — тихо спросила Ариана из своего угла. Шорох ткани подсказал, что она пытается приподняться на локтях. — В лаз? Я прикинул скудные варианты. Мозг скрипел, перебирая жалкие остатки нашего тактического преимущества. Лаз вёл вниз и резко забирал вбок. Тёсаный, узкий, клаустрофобный каменный рукав. Куда он выводил, проверить я не успел — тварь прыгнула на меня из темноты раньше, чем я успел осмотреть дно. Там вполне мог оказаться глухой тупик, каменный мешок без окон и дверей, заваленный древней породой. Лезть туда сейчас — мне с одной рабочей рукой, девочкам вслепую, без единого источника света, с двумя из нас на свежей крови — значило добровольно засунуть головы в мышеловку. Тыкаться в чёрную кишку наугад и горячо молиться князьям реальности, чтобы она не оказалась капканом. А снаружи, под каменной грядой, у главного широкого входа в этот проклятый дом, оставалось ещё девять. Девять тварей из той своры, что загнала нас сюда. Те, что оказались умнее и хитрее дохлой суки в норе. На отвесный камень они не лезли, берегли когти. И в узкую дыру лаза сунуться явно не рискнут — там они мгновенно потеряют численное преимущество и станут лёгкой мишенью поодиночке. Они будут ждать снаружи. Ждать столько, сколько потребуется. Времени у них вдоволь, в отличие от нас. Они не знают ни голода, ни жажды, ни усталости.
— Не сейчас, — хрипло сказал я, откидывая дурные мысли. — Я в эту дыру сейчас не доползу при всём желании. А если и доползу, то встану в первом же тупике, рухну мордой в камень и там и останусь лежать до второго пришествия. Передохнём. По очереди. Гляну этот лаз на свежую голову, как только смогу хотя бы стоять на ногах, не шатаясь от ветра. Свежей головы в этом каменном склепе взять было категорически неоткуда, разве что оторвать кому-нибудь с плеч, но я сказал так просто, чтобы закрыть тему. И спорить никто не стал. У них тоже не было сил на пустые споры.
Я подполз к краю провала и принялся за работу. Сухую глину, которую мы наскребли ранее, я рассыпал заново, тщательно, не жалея. Горсть острых, битых черепков, которые собрал в зале, бросил прямо под широкий провал главного входа. Вторую горсть аккуратно распределил в горло лаза, где поднимался сам. Обычный шакал в песках нем как тень, его лапы ступают мягче пуха. Но по сухой, чужой глине любая лапа хрустнет. Камень выдаст звук, как его ни прячь. А Сандре малейшего шороха, ничтожного сухого треска черепка хватит, чтобы поднять нас за секунду до прыжка. Этот первобытный сторожок из мусора снова дал ей уши и вернул нам призрачный контроль над периметром. Она безошибочно определила, где я закончил сыпать. Подобралась ближе и села у лаза. Спиной к зияющей дыре, лицом в просторный зал. — Подержу первой, — бросила она коротким, рубленым тоном. Оправдываться она не умела и искренне не любила. — Я наверху сидела, ждала. Не я под землёй с ней в грязи резалась. Мне сейчас легче, чем тебе. Я очень хотел сказать ей, что если бы не её невероятные уши, если бы она не крикнула мне за мгновение до броска твари из темноты, то я бы лежал сейчас там, на дне, живописной горкой собственного распотрошённого мяса. И дежурить было бы уже некому. Но Сандра терпеть не могла такие разговоры. Любую сентиментальность она считала слабостью, непозволительной роскошью для слепой в областях. Поэтому я смолчал. Просто коротко кивнул в темноте, твёрдо зная, что она услышит шуршание воротника по шее, хоть и не увидит самого жеста. — Спи, — приказала она сухо. — Я разбужу, как только выйдет время. Я послушно привалился здоровым плечом к холодной стене, вытянул гудящие чугунные ноги и закрыл глаза. Толку с того вышло мало.