Воины сновидений 1

Глава 21. Десятая

Две жёлтые точки висели в провале над головой и смотрели вниз, прямо на меня.

Они не мигали. Я точно знал, всем своим нутром чуял, что это глаза. Глаза твари, которая пришла по наш след, чтобы рвать тёплое мясо. Но в этой непроглядной, густой, словно дёготь, черноте под высоким потолком каменного зала они казались лишь двумя каплями мутного янтаря, подвешенными в абсолютной, звенящей пустоте. Никакого осмысленного выражения. Никакой звериной ярости. Тварям, которых рождает эта выморочная степь, не нужны ни злоба на морде, ни огонь во взгляде, чтобы вспарывать глотки. Им нужен только голод. И этот голод сейчас смотрел на меня сверху вниз.

Я стоял, задрав подбородок так, что шейные позвонки жалобно хрустели. Шея давно начала предательски затекать, мышцы сводило тупой, ноющей болью, от которой хотелось просто рухнуть на колени и опустить голову. Копьё в опущенной правой руке, которое я не выпускал уже невесть сколько часов, теперь казалось тяжёлым, как литая чугунная балка. Гладкое, отполированное чужими мозолями до блеска древко чуть заметно проворачивалось во влажной от пота ладони. Я заставил себя сжать пальцы крепче. До побеления костяшек. До ломоты в суставах, отгоняя предательскую дрожь. Спина под грубой, провонявшей пылью тканью рубахи давно и безнадёжно взмокла, ткань липла к лопаткам мерзким, холодным компрессом. В самом проклятом каменном доме, в этом древнем склепе, держался стылый, подвальный холод — из тех, что пробирают до самых костей, оседают в лёгких колючей изморозью и выстужают душу. Но пот тёк по моему позвоночнику обжигающе горячими каплями. Пот всегда пахнет страхом, как бы ты ни храбрился перед самим собой.

Левую кисть, которую я наспех перетянул грязной, жёсткой тряпицей ещё со вчерашнего дня, дёргало. Тупой, тяжёлый, ровный ритм. Кровь густыми, горячими толчками била в пережатые сосуды, стреляя в обнажённые нервы в такт сердцу. А сердце сейчас частило, колотилось о рёбра, как пойманная птица в слишком тесной клетке, разгоняя по венам дурную, злую кровь.

Прыгать тварь пока не спешила.

До каменного пола зала было ровно три моих роста. Я сам это намерил глазами ещё тогда, когда под высоким сводом вспыхивала короткая, сухая предгрозовая зарница, даря нам жалкие крохи света. Три роста — приличная высота даже для дикой кошки из реальности, не говоря уже о тяжёлом хищнике из областей. Тварь висела на самом краю неровной, выломанной кем-то дыры в перекрытии. Передние лапы — я не видел их во мраке, но нутром, кожей чувствовал напряжение её литых мускулов — твёрдо стояли на каменной кромке. Большая, лобастая морда была опущена вниз. Жёлтые глаза неподвижно изучали нас. Оценивали. Взвешивали, как мясник взвешивает тушу на крюке.

Спрыгнуть вниз — это означало для неё шагнуть к нам, в незнакомое, ограниченное глухими стенами пространство, где густо пахнет железом, древней пылью и обречёнными людьми. А там, наверху, на крыше, под открытым небом степи, ей всё было привычно и понятно. Это звериное чутьё давало мне время. Крошечную, жалкую отсрочку перед неизбежной бойней. Я не знал, сколько именно ударов сердца у меня есть в запасе. Но пока она, переминаясь с лапы на лапу там, во тьме, думала — думал и я. Мозги работали с той лихорадочной, звенящей ясностью, которая бывает только у висельника, когда из-под ног уже выбивают табурет.

Я не стал оборачиваться. Нельзя было отрывать взгляд от этих немигающих жёлтых точек ни на долю секунды. Если она прыгнет, пока я просто поверну голову, чтобы посмотреть на девочек, всё закончится, не успев начаться. Мой кадык будет вырван вместе с мясом раньше, чем я издам хоть один внятный звук.

— В провале, над лазом, — сказал я тихо. Звук собственного голоса показался чужим, надтреснутым и хриплым, словно я только что наглотался толчёного стекла. Воздух в зале был сухим, с тяжёлым, отдающим медью привкусом многовековой пыли. — Одна. Сидит, не прыгает. Выжидает.

Тишина позади меня длилась ровно столько, чтобы я успел трижды мысленно попрощаться с собственной шкурой. И ещё один раз — с чужими надеждами.

— Слышу, как сыплется, — отозвалась, наконец, Сандра.

Она находилась у самого устья лаза, у того тёмного, узкого провала, который вёл куда-то в недра фундамента. Голос у неё был совершенно не свой. Обычно ровный, точный, суховатый голос девчонки, которая с пелёнок привыкла полагаться на свои уши больше, чем все остальные зрячие на глаза. Сейчас этот голос звучал невыносимо тонко. Сжато. Как струна старой лютни, которую пьяный кабатчик перетянул на колке, и она готова с визгом лопнуть от малейшего касания пальца.

— Когти по камню, — почти шёпотом продолжила она, транслируя мне то, чего я сам разобрать за стуком своей крови не мог. — Крошка вниз идёт.

Я до боли стиснул челюсти, напряг слух и тоже уловил это. Едва заметный, шелестящий шорох падающего песка и мелких камушков, осыпающихся с края проклятой дыры.

— А её самой не слышу, Марк.

В этих коротких, оборванных словах было больше животной паники, чем в самом истошном, надрывном вопле.

— Сыплется камень… а под камнем пусто. Будто никого. Будто там вообще никого нет, Марк!

Вот оно. Главное, всепоглощающее её мучение. То, что сейчас выворачивало её психику наизнанку и лишало воли вернее любого клыка.

Сандра вела нас через всю мёртвую степь исключительно своими ушами. Она была нашим лучшим дозорным, нашей летучей мышью в мире, где любая ошибка стоит тебе разодранного горла. Она слышала тяжёлый человеческий шаг за триста шагов сквозь завывания степного ветра. Она могла безошибочно сосчитать количество чужаков в непроглядной ночной темноте просто по едва уловимому смещению воздуха от их тел, по их прерывистому дыханию, по скрипу их кожаных ремней или тихому звону пряжек. Мир для неё никогда не был слепым пятном. Он был сложной, объёмной, пульсирующей картой звуков, где всё имело свой вес и свою форму.

А степных шакалов она не слышала. Ни одного. Никогда в жизни.