Страница 117 из 338
Стены, как внезапно оказалось, были отнюдь не голыми. В слепой, давящей темноте, шаря разбитыми руками, я был абсолютно уверен, что это просто грубо обтёсанный, шершавый камень. Обычная коробка. Но как только слабый, дрожащий огонёк Арианы мазнул по поверхности, камень внезапно ожил. По нему бесконечной лентой пошла резьба. Мелкая, невероятно детальная, плоская, высотой ровно в две моих ладони, она тянулась вдоль всего необъятного зала, опоясывая его сплошной полосой. Слева от входа разворачивался один мрачный сюжет, справа — другой, не менее жуткий. И всё это было выполнено с таким маниакальным тщанием, что казалось, фигуры сейчас сойдут со стены.
Я заворожённо, забыв про боль в колене, подошёл к левой стене. Там, в камне, шла процессия. Безмолвная, выбитая на века толпа. Череда высоких, неестественно стройных, поджарых фигур с вытянутыми собачьими головами шагала в строгий, безупречный ряд, затылок в затылок. Передние из них, напрягая каменные мышцы, бережно несли на широких плечах длинные носилки. А на носилках лежал человек. Он был прямой, как палка, руки аккуратно и покорно сложены на груди, лицо — пугающе спокойное, разглаженное смертью, без единой тени прижизненной муки или страха. За первыми носилками следовали вторые, за ними — третьи, теряясь во мраке дальнего угла, куда не доставал свет.
Слуги-псы шли в идеальную ногу. Я отчётливо видел этот жуткий, выверенный ритм даже в неподвижном камне: одна нога у всех несущих была вынесена вперёд абсолютно одинаково, на один и тот же выверенный геометрический угол. Я смотрел на эти вытянутые собачьи морды, на эти заострённые торчащие уши, и холодный, колючий пот тонкой струйкой побежал по спине под грязной рубахой. Я уже встречал их. Видел эту кошмарную свору на истёртой сухими ветрами стене в поле мёртвых, когда мы только начинали свой путь. И, что было гораздо, несравнимо хуже, я видел их живыми. Во плоти. Буквально вчера. В десяти шагах от нас, когда они, бесшумные и неотвратимые, пронесли мимо нас спящего мальчика из чужой, разбитой в хлам партии. А мы трусливо вжались в жидкую грязь, старались не дышать и не могли сделать ничего. Вообще ничего, кроме как смотреть широко раскрытыми глазами и молиться, чтобы они не повернули свои собачьи головы в нашу сторону.
— Это они, — сказал я. Голос мой прозвучал до неузнаваемости сипло, словно я наглотался песка. — Те самые. Которые носят.
— Носят, — тихим эхом отозвалась Ариана. В её голосе не было ни капли удивления или испуга. Только тяжёлая, многовековая пыльная усталость человека, который знает больше, чем хочет. Она с трудом поднялась на ноги, подошла ко мне вплотную и подняла свой тусклый огонёк к самой резьбе. Свет безжалостно выхватил её лицо — и оно было откровенно нехорошим. Заострившимся, бледным до синевы, с тёмными провалами под глазами. Она их прекрасно узнавала. Ей не нужно было объяснять, кто это такие. — У нас в доме… глубоко в нижних залах… такое тоже выбито на старых стенах. Фрески, — прошептала она, глядя на собачьи морды. — Они ведут умерших. Туда, вниз, в нижние области, где их будут долго, очень долго судить.
— Судить? — я нервно дёрнул щекой. — За что? — За всё, — коротко и безжалостно отрезала она. Спорить с этим ледяным тоном не хотелось совершенно. В нём не было места для дискуссий.
Она плавно перевела огонёк вправо. Желтоватый луч скользнул через весь пустой зал, оставляя псов во тьме, и упёрся в другую стену. — Вот за чем их ведут туда. Смотри.
Справа, занимая почти всё пространство от пола до потолка, подавляя своими масштабами, были с пугающей хирургической точностью вырезаны огромные весы. Они доминировали над залом. Массивный, основательный центральный столб, длинное, идеально ровное коромысло, две глубокие, чашеобразные платформы на толстых, переплетённых цепях. Неизвестный мастер вырезал каждое мелкое звено так виртуозно, что, казалось, они гулко звякнут, если провести по ним шершавой ладонью.
На левой чаше, едва касаясь каменного дна, лежало перо. Одно-единственное, маленькое, хрупкое. Оно было выбито с такой маниакальной тщательностью, с такой любовной проработкой каждого тонкого волоска, что затмевало собой всё остальное на этой фреске. На правой чаше, напротив невесомого пера, стояло сердце. Настоящее, человеческое анатомическое сердце. Округлое, тяжёлое, сочащееся тяжестью даже в камне, с жуткими, реалистично вырезанными обрубками крупных жил, торчащими во все стороны, словно отрубленные щупальца. Над весами, словно паря в воздухе, и под ними, у самого каменного основания, сидели судьи. Ровный ряд одинаковых, бесстрастных, наглухо лишенных эмоций голов. И незрячие, пустые глаза каждой головы были намертво, гипнотически прикованы к дрожащему коромыслу.
— Сердце против пера, — голос Арианы мелко дрожал, и свет в её худых руках болезненно пульсировал в такт словам, грозя вот-вот погаснуть. — Перо — это чистая правда. Истина. Абсолют. Кладут вырванное сердце человека, со всей его накопленной грязью, грехами и ложью, на одну чашу. А невесомое перо правды — на другую. Она замолчала, словно ей вдруг остро не хватило спёртого, пыльного воздуха. Грудь её тяжело вздымалась. — Если сердце легче пера… или хотя бы встало вровень с ним — человек считается чистым. Его пропускают дальше. За черту, к вратам. А если оно тяжелее…
— Что бывает, если оно тяжелее? — я не мог оторвать напряжённого, воспалённого взгляда от каменных обрубков жил, живо представляя, как это сердце с глухим, влажным стуком падает на чашу. — Тогда его не пропускают никуда, — глухо, как из-под двух метров сырой земли, сказала она.
Она не стала вдаваться в жуткие подробности и объяснять, куда именно девают тех, кого «не пропустили». В какие именно тёмные области их швыряют, на какие муки обрекают. А я благоразумно не стал вытягивать из неё эти краеведческие сведения. По тону её дрожащего голоса, по тому, как испуганно, по-птичьи сжались её худые плечи, предельно ясно выходило, что лучше мне этого не знать. Желательно никогда. Моя психика и так в последнее время держалась исключительно на изоленте и матерном слове.