Страница 116 из 338
Скудный свет дала Ариана. Я не просил её об этом вслух. Я слишком хорошо знал, по каким неподъёмным, кровавым счетам её истощённое тело платит за каждую такую искру. Я берег её последний, резервный огонь на самый крайний случай, когда придётся бить тварей наугад в упор, чтобы не сдохнуть в темноте. Но она тяжело зашевелилась в своём тёмном углу у входа. С трудом села. Упёрлась худыми, трясущимися ладонями в острые колени так, что громко, суставчато хрустнуло, и сказала в темноту: — За ночь немного вернулось. Голос её звучал как натянутая до предела гитарная струна, по которой прошлись ржавым гвоздем. — Не полный круг, конечно. Так… На одну свечку, не больше. И то очень ненадолго. — Она сделала глубокую паузу, тяжело собираясь с силами, будто готовилась поднять огромный валун. — Я хочу посмотреть, где именно мы оказались. Один раз. Потом сам скажешь, стоило ли оно того.
Я не успел открыть рот, чтобы возразить, или хотя бы предложить ей не тратить силы на экскурсию по местным достопримечательностям. Между её напряжённо раскрытых ладоней проступил крошечный огонёк. Сначала он был робким, болезненно пульсирующим, словно бился в агонии. Потом нехотя, с видимым трудом налился силой, став размером с крепко сжатый кулак. Это не был тот слепящий, выжигающий сетчатку добела столб чистого света, которым она с такой яростью и отчаянием била вчера на склоне, спасая наши шкуры. Это было низкое, неприятно желтоватое, какое-то чахоточное свечение. Огонёк лежал в её горсти, мелко подрагивая на неровных краях, словно больное сердце, и отбрасывал скудный, дрожащий свет от силы на шаг-другой кругом.
Но нам хватило и этого. Хватило, чтобы дом внезапно перестал быть абстрактной, давящей на виски чернотой, от которой ехала крыша, и обрёл плоть, форму и углы. Стал совершенно конкретным, осязаемым местом.
При этом нездоровом свете обширный зал оказался в точности таким же, каким я брезгливо нащупал его слепыми руками ночью. Только теперь стало видно то, до чего мои руки просто не дотянулись или побоялись дотянуться. Голые, шершавые каменные стены со следами давней, грубой обработки. Плоский, низко нависающий верх, давящий на плечи своей серой массой. Пол, устланный толстым слоем серой, мелкой, как мука, пыли. И по этой нетронутой годами пыли — наши собственные, кривые, шаркающие свежие следы от самого порога до углов. Мы вползли сюда, как израненные насекомые. И больше ничего. Ни единой завалящей детали, которая сказала бы: «расслабьтесь, тут жили живые люди». Ни закопчённого очага, где можно согреть руки. Ни жалких остатков слежавшейся лежанки из сухого мха или тряпья. Ни забытой в панике рваной рубахи. Мёртвая, стерильная пустота гробницы.
Но у дальней стены, прямо под ровными рядами тех самых зарубок, которые я нащупал ночью, отчётливо темнело большое, маслянистое вытертое пятно. Камень там был годами заглажен чужой спиной до тусклого, сального блеска. Там сидел, тяжело привалившись к холодной породе и поджав под себя худые ноги, тот самый человек, что резал эти бесконечные линии. Я кряхтя поднялся на ноги. Скрипнул зубами, когда рёбра отозвались ожидаемым огнём, и подобрался к этому месту первым, слегка припадая на больное колено. Светящийся жёлтый шар Арианы медленно полз за мной по пятам, отбрасывая длинные, уродливые, ломаные тени, которые плясали на стенах.
И там, в серой пыли, я нашёл его нехитрое, жалкое хозяйство. Кувшин. Самый обычный, грубой ручной лепки глиняный кувшин, высотой примерно в локоть. Он лежал на боку, наполовину ушедший в пыль, словно тонул в ней. Я осторожно поднял его за пузатый бок. Он оказался пугающе, неестественно лёгким. Пустой. Сухой изнутри до звона, до скрипящей каменной крошки на дне. По его узкому горлу шла длинная, извилистая трещина, густо и неаккуратно замазанная чем-то тёмным, похожим на смолу или загустевшую кровь, и тоже давно, намертво ссохшимся. Ремонтировал на совесть, из того, что было. Рядом с кувшином валялась плошка. Мелкая, с отбитыми острыми краями, щербатая, покрытая сетью мелких трещин. А чуть поодаль сиротливо серела горка глиняных черепков от другой, точно такой же посудины. Разбитой, видимо, в порыве глухого отчаяния очень давно, когда нервы сдали окончательно.
А под самой стеной, намертво вжавшись в стык с каменным полом, у того самого заглаженного спиной пятна, лежал резец. Я нагнулся, стараясь не сгибать спину, и молча взял его. Это был тяжёлый осколок плотной, старой кости, длиной точно в мою широкую ладонь. Один его конец был безжалостно сточен о шершавый камень до острого, бритвенного жала. Другой плотно и умело обмотан узкой полоской жёсткой сыромятной кожи под хват. Кость давно пожелтела и неприятно потемнела от едкого пота и жира руки, судорожно державшей её долгими, бесконечными годами. Кожа на рукояти протёрлась и блестела в неверном свете огня, как отполированное бутылочное стекло. Острие кости было сбито, выкрошено на самом конце и заботливо подточено заново. Много, очень много раз. Это был настоящий инструмент маниакального, нечеловеческого упорства. Инструмент человека, которому больше нечего было делать, кроме как считать. Именно этим тупым куском мёртвой кости он и резал прочный камень. Семьсот восемьдесят четыре ночи, если верить его скрупулёзным насечкам. С безумной, выверенной точностью перенося вымученную строку на каждом тридцатом штрихе. Я представил этот звук — скрежет кости по камню в абсолютной тишине — и мне стало не по себе.
— Что нашёл? — глухо спросила Ариана с порога. Желтоватый огонёк в её тонких ладонях качнулся, протянув ко мне по полу щупальца теней. — Его вещи, — так же глухо ответил я. Я взвесил резец в руке, подбросил его на ладони. Рукоять, обмотанная старой кожей, легла в мою кисть идеально, без единого зазора, будто именно под мою руку её и вытачивали все эти беспросветные годы. Знакомое, правильное, успокаивающее ощущение оружия в ладони. Колет, режет — значит, уже не с пустыми руками. — Кувшин. Плошка, — перечислил я. — И вот это. То, чем он отмерял своё уходящее время.
Недолго думая, я сунул резец за пояс, рядом с тем острым черепком с ровным краем, что подобрал ещё у колодца хрен знает когда и где. В прошлой, почти забытой жизни. Я сам толком не знал, зачем беру этот кусок кости. Вряд ли он спасёт меня от броска твари, когда на меня прыгнет двести фунтов литых мышц с клыками. Но я брал. Старая приютская привычка тащить всё, что хоть как-то может резать, колоть или пригодиться в драке. — Посвети вокруг, — сказал я, поворачиваясь к стенам. — Пока твоя драгоценная свечка ещё горит. Будем изучать интерьеры.