Возрождение Легенды

— Пермь, Екатеринбург, Тюмень, — сказала она, записывая. — Он сел на одной из трёх, потому что до Перми ты ходил по вагонам и заметил бы. Утром я возьму у проводников посадочные ведомости по всему составу, все четыре класса. Он там будет, и будет чистым.

— Тогда зачем брать?

— Затем, что чистых бумаг не бывает. Бывают бумаги, которые чистил один человек, и по нему видно, кто он. — Она подняла глаза. — Гриша. Ты правильно его не тронул.

— Я знаю.

— Ты не знаешь, ты решил. — Она захлопнула блокнот. — Это лучше.

Про последние его слова я ей не сказал.

Не потому, что не доверял, — доверял я ей больше, чем себе. Просто это нельзя было положить ей в руки посреди ночи, в поезде, в четырёх сутках от места, где у неё не будет ни людей, ни возможности что-нибудь с этим сделать.

Лёг я во втором часу и не уснул. Человек, который приходит, ничего не просит и уходит, был у меня в жизни один раз, и очень давно.

Меня учил старик, который приходил в казармы босым.

Он был бог, и это в тех местах означало не святость, а ранг: есть светлые, есть тёмные, и делят они между собой области ответственности, как делят участки. Мой был из тёмных. К нему шли те, кому больше некуда, и он раздавал хлеб, и лечил, и никогда не брал за это ничего.

Я был у него не единственным и не любимым. Я был тем, кто держал стойку дольше остальных, и на это он однажды посмотрел и остался.

Первым, чему он меня выучил, было слушать, откуда придёт удар. Бить он показал через год и показал неохотно.

Путь Копья устроен просто: сначала расстояние, потом всё остальное. Двести лет спустя тело помнит это раньше головы — вот почему я устоял в коридоре, когда пол ушёл в сторону.

Он не предлагал мне ни роли, ни места, ни правильной стороны. Он вообще ничего мне не предлагал: приходил, показывал, уходил босым по камням, которые я потом не мог перейти в сапогах.

Здесь этого не существует и не будет существовать ещё тысячи лет. То, что называлось Путём Копья, а потом Путём Лезвия, родится в мире, где меня больше нет, и человек в дорожном костюме без примет не имел к нему никакого отношения.

Я лежал и слушал стук на стыках. Шёл он по три, потом по два, и на этом я наконец уснул.

На третьи сутки за окном пошла глухая тайга, и Воронов замолчал иначе, чем молчал первые два дня.

Наташа с утра сидела у проводников, разбирая ведомости, и в купе мы были вдвоём.

— Бывали здесь раньше? — спросил я.

— Один раз. — Он не сразу продолжил, и я не торопил. — Двадцать четыре года назад, чуть дальше Иркутска, в Огненной аномалии. Мне было двадцать два.

Рассказывал он тем же голосом, каким объяснял хват на черенке: без пауз для веса, без взгляда, ищущего сочувствия.

— Группа семь человек, я седьмой. Пошли снимать тварь, которая держала сектор третий месяц и не подпускала зачистку. Взяли. Она достала пятерых раньше, чем мы поняли, что она такое. Я успел ударить один раз и откатиться один раз.

— И?

— Мне разорвало три из пяти артерий источника. Не каналы, глубже, там, где источник ещё держит форму. — Голос у него при этом не изменился совсем. — Целители сшили тем, что было. С тех пор у меня на две пятых меньше, чем должно быть у человека моего ранга, и больше не будет.

— Поэтому вы инструктор.

— Поэтому я инструктор, который иногда работает в поле. Разница есть, со стороны её не видно.

— Как их звали?

Он повернулся ко мне, и лицо у него стало жёстче.

— Это не тот вопрос, который задают из вежливости.

— Я и не из вежливости.

Он помолчал.

— Пантелеев. Сычёва. Оба Носовы — не родня, однофамильцы. И Реут. — Имена он произносил без нажима на каждое, как называют опись, давно пересчитанную и от пересчёта не меняющуюся. — Реут был моложе вас на два года. Пошёл в аномалии в шестнадцать, соврав про возраст, и никто не проверил, потому что тварей это не касается.

Я хотел спросить, что стало с телами, и не спросил. Вопрос был его, не мой, и он уже показал мне, где проходит граница.

— Раз в год эту аномалию чистят от самых опасных, — сказал он позже, без перехода, будто разговор и не прерывался. — Не всю: сектора, которые за год натащили слишком много. Я подавал рапорт три года подряд, и три года мне отказывали — были уверены, что я еду туда не за работой.

— А в этом году?

— В этом подписали. Через два дня после того, как подписали, ваше дело легло мне на стол.

— Совпадение.

— Совпадение, — согласился он без всякого удовольствия. — Канцелярия их не устраивает специально, но и не мешает им, если они удобны.

— Род идёт в Якутск. Мы — нет.

— Род идёт в Якутск зимником, по льду Лены: от Иркутска неделя ходу. — Он произнёс это как расписание, выученное наизусть. — Предписание вы читали сами, так что скажу то, чего в нём нет. По бумагам это выглядит нагрузкой, а не послаблением: работать в опасном месте вам разрешают именно потому, что оттуда труднее уехать, чем с надела за забором. Губернатор подпишет то, что ему пришлют.

Он посмотрел на меня прямо.

— Радуйтесь, Григорий Андреевич. Мне понадобилось три года. Вам — приговор и неделя в изоляторе.

— Это не то, что называют радостью.

— Это то, что у вас есть вместо неё, — сказал Воронов. — По моему опыту, разница между этими двумя вещами меньше, чем принято думать в восемнадцать лет.

К исходу четвёртых суток лес начал редеть, а снег — тончать и грязнеть, будто его разбавляли чем-то другим.

Потом за окном пошла вода. Сперва я не понял, что это, и Воронов сказал одно слово: «Байкал». Серая полоса тянулась вдоль путей дольше, чем я готов был поверить одному слову, и была она слишком велика для озера и слишком спокойна для моря.

Ещё через час пошёл дождь — мелкий, нудный, до дикости неуместный в начале декабря.

— Аномалия греет город с одной стороны, — сказал Воронов. — Снег здесь в декабре редкость. Летом бывает наоборот: заморозки в июле, если сектор сдвигается.

Отец нашёл меня в коридоре за двадцать минут до прибытия. Он ничего не стал говорить про Якутск, про зимник и про сорок три человека. Он просто постоял рядом, глядя в мокрое стекло, а потом положил ладонь мне на затылок — коротко, как делал, когда мне было восемь и я этого не помню.

Поезд начал тормозить. За стеклом поплыли перрон, фонари и фигуры под навесом в плащах с капюшонами, и на рукаве ближней я разглядел нашивку — не рассмотрел какую, только цвет, тускло-жёлтый на чёрном.

Наташа встала и надела пальто.