Возрождение Легенды

— Привыкай, — сказала Наташа, забирая удостоверение. — Так будет на каждой узловой. И не показывай, что задевает.

— Не показываю.

— Показываешь.

Лида и Вадим ехали в третьем, с людьми рода.

Я дошёл до них на стоянке в Екатеринбурге. Лида сидела у окна с чужим вязанием — кто-то из соседей попросил довязать варежку, — а Вадим спал сидя, привалившись к стене, и во сне у него дёргалась щека.

— Григорий Андреевич. — Она отложила спицы и хотела встать.

— Сидите.

Вадим проснулся от голосов и секунду смотрел мимо, не узнавая.

— В Иркутске мы сходим втроём, — сказал я. — Вы едете дальше, с отцом.

Лида положила варежку на колени.

— Мы вам там не нужны?

— Нужны. Поэтому и не беру.

Вадим понял первым — он вообще соображал быстрее, чем говорил.

— Аномалия, — сказал он.

— Аномалия. Дара ни у кого из вас нет, и вас там убьют в первый же выход, и успеет это сделать собственная ошибка раньше любой твари. Я умею брать людей на дело. Вести туда, где толку от вас нет, я не буду.

— А клятва? — спросила Лида.

Вопрос был правильный, и она сама это знала, потому и задала.

— Клятва моя, а не отцовская, — сказал я. — Она с вас не снимается и на отца не переходит. Вы едете с ним, живёте при доме, слушаете управляющего и делаете, что он скажет. Если понадобитесь мне — я приеду сам или пришлю бумагу, писанную моей рукой. Чужого человека с моими словами не слушать.

— А спросят, чьи мы? — сказал Вадим.

— Отцовские, из московской прислуги. — Я подождал, пока он поймёт. — Моего имени вы всё равно не назовёте. Оправдываться за это ни перед кем не нужно: спросят дважды и отстанут.

Лида кивнула. Она вообще редко спорила — берегла силы там, где уже решено.

— Мы думали, вы нас бросили, — сказала она. — Ещё в Москве, когда ящики грузили. Я так и сказала Вадиму, а он сказал, что нет.

— Он прав.

— Он всегда прав, а я всегда думаю худшее. — Она снова взяла спицы. — Так и живём.

Я вернулся к себе через два вагона и всю дорогу думал о том, что впервые отправил своих людей туда, где безопаснее, а не туда, где они нужнее. Раньше у меня не было для этого ни повода, ни привычки.

Ночью я вышел в вагон-ресторан: Наташа спала, а я лежать не мог.

Народу не было вовсе. Официант дремал у стойки, лампа над дальним столом горела вполнакала, и за этим столом сидел человек и пил чай.

Лет тридцати, в дорожном костюме без единой приметы. Не толстый и не сухой, не военный и не чиновник. Я прошёл мимо него к своему месту и сел спиной к стене, лицом к обеим дверям, и только тогда понял, что он сидит точно так же.

Он поднял на меня глаза, когда я сел.

— Григорий Андреевич, — сказал он. — Вы позволите?

И пересел, не дожидаясь ответа, — вежливо, но так, что отказ пришлось бы делать громким.

Я успел посчитать. До двери за спиной четыре шага, до передней восемь. Каналы полны, дар молчит. Официант спит. За стенкой купе, в котором спит мой отец.

— Считаете, — сказал он одобрительно. — Правильно делаете. Только не сегодня.

— Кто вы?

— Никто. — Он улыбнулся, показывая, что понимает, как это звучит. — Вам это слово уже говорили на шоссе, и вам не понравилось. Оно тем не менее точное.

— На шоссе мне это сказал другой человек.

— Другой, — согласился он. — Мы не одно лицо, у нас разные обязанности. Он делает, я разговариваю.

Он отодвинул стакан и сложил руки на столе. Руки были обыкновенные, чистые, без мозолей и без колец.

— Я отниму у вас пять минут и не попрошу ничего. Слушайте.

— Слушаю.

— Опоры на третьем адресе — наша работа. Три подрыва, к утру, когда вы уже спали. Вы это подозревали и не проверили, потому что проверять было не у кого. — Он говорил без всякого нажима, как читают ведомость. — Счёт за это выставили вам. Это было сделано намеренно и сделано во второй раз: первый был во дворе клуба.

— Зачем?

— Затем, что вас надо было освободить. — Он чуть пожал плечами. — Вы сегодня едете на восток без титула, без Академии и без допуска. В сентябре с вами нельзя было разговаривать. Сейчас можно.

Я молчал. Он воспринял это правильно и продолжил.

— Аппарат из микроавтобуса вы не отдали Сергею Николаевичу. Мы знаем, что не отдали, и знаем, что он знает. Возвращать его нам не нужно, там нет ничего, чего мы не помним наизусть.

— Что вам нужно?

— Сегодня — ничего. — Он поднял глаза, и я впервые заметил, что смотрит он не в глаза, а чуть выше, в переносицу, как смотрят на предмет. — Записку вы получили в октябре и помните её дословно, я в этом уверен. В ней было сказано, что мы не торопимся. Мы и сейчас не торопимся.

— А когда заторопитесь?

— Тогда и придём. — Он допил чай. — Теперь то, ради чего я сел.

Он поставил стакан.

— Мы знаем про вас одну вещь, которой в этой стране не знает никто. Ни отец, ни она, ни Император.

В купе через две стенки спала женщина, которая знала про меня больше всех живых, и этого она не знала тоже.

— Вслух я её не произнесу, — сказал он, вставая. — Ни сейчас, ни после.

— Сядьте.

Я сказал это тихо, и он сел. Не от страха — из вежливости, и это было хуже страха.

— Спрашивайте, — сказал он.

— Кто ещё это знает?

Он подумал. Он действительно подумал, я это видел по паузе — она была рабочей, а не театральной.

— Кроме нас — никто, — сказал он наконец. — И это единственный честный ответ, который у меня есть. Мы и сами узнали о вас позже, чем хотели бы, и до сих пор считаем это своей ошибкой.

Он встал во второй раз, и я его не удерживал.

Я мог его убить. Каналы были полны, до двери четыре шага, и я успевал раньше, чем он повернётся. Через переборку спал мой отец, за две стенки спала Наташа, в третьем вагоне ехали сорок три человека, и завтра им выгружаться на снег, и живой он был мне полезнее, чем мёртвый, ровно на один разговор, которого ещё не было.

Я его не убил. Это было решение, и принял я его сам.

— Доброй ночи, Григорий Андреевич.

Я прошёл за ним два вагона. В третьем спали вповалку, в четвёртом храпел титулярный советник, а дальше начинался вагон рода, где я знал в лицо каждого. Его не было нигде.

Наташа выслушала меня, не перебив ни разу.

Потом села, подобрав ноги, и сделала то, чего я не ожидал: не стала утешать и не стала злиться. Она достала блокнот.