Страница 80 из 100
Он пришёл с Леной и Женей, и все трое стояли по ту сторону решётки, а я по эту, и в этом было столько лишней наглядности, что я едва не рассмеялся.
— Так, — сказал Миша. — Значит, слухи. Я не поверил, потому что слухам верить нельзя, и потому что ты сволочь и не позвонил. Но раз ты стоишь тут, а не там, то, выходит, слухи.
— Выходит.
— Якутия, — сказал он с отвращением. — Гриш, ты понимаешь, куда ты едешь? Якутск-то я на карте нашёл, город как город. А надел ваш от него за тридевять земель: кружок и подпись, и всё.
— Значит, будет виднее звёзды.
Лена не улыбнулась.
— Отец сказал мне вчера, — проговорила она. — Он сказал одну фразу, и я её повторю, потому что она тебе пригодится. «Жаров уезжает не в наказание. Жарова убирают, пока не решили, что с ним делать».
— Твой отец точен.
— Мой отец никогда не ошибается в формулировках, — сказала Елена. — Он ошибается в людях.
Женя всё это время молчала.
Потом Миша с Леной отошли к фонарю — сделали это грубо и заметно, но сделали, — и мы остались у решётки вдвоём.
— Ты знал, что так будет? — спросила Женя.
— Нет.
— А если бы знал?
Я подумал. Врать ей после карусели я не решился.
— Сделал бы то же самое, — сказал я. — Просто раньше.
Она кивнула, будто ждала этого.
— Я не буду говорить, что подожду, — сказала она. — Я не знаю, сколько это. И ты не говори, что вернёшься, потому что ты не знаешь тоже, а слово потом будет висеть на нас обоих.
— Не скажу.
— Вот и хорошо. — Она сунула руки в карманы и подняла на меня глаза, снизу вверх, как на карусели. — Тогда просто: если приедешь, найди меня. Не пиши. Найди.
— Найду.
Она отошла на шаг, потом вернулась, взялась за прутья и поцеловала меня через решётку — неловко, коротко и криво, и это опять оказалось лучшим, что случилось со мной за осень.
Потом они ушли втроём, и Миша обернулся дважды.
Ольга Романова пришла на вокзал. Она стояла у первого вагона, одна, без сопровождения, и по перрону вокруг неё было пусто на десять шагов, потому что там, где стоит Романова, люди сами устраивают пустоту.
— Вы уезжаете, — сказала она.
— Уезжаю.
— Я пришла не прощаться. — Она смотрела на меня разглядывая, как разглядывала в марте трещину на плите. — В поместье Кровиных работали гравитацией. Четыре воронки в кабинете и семь в вестибюле, и все правильной формы.
Я не ответил.
— В империи гравитация есть у восьми человек, — сказала Ольга. — Я знаю всех восьмерых. Ни один из них там не был.
— Значит, вы знаете не всех.
— Не всех, — согласилась она без всякого выражения, и мне вдруг стало ясно, что считает она быстрее меня. — Это первое. Второе: вы уезжаете в Якутию, а я через год иду на практику в аномалию, и распределение мне выбирать самой.
— Зачем вы мне это говорите?
— Чтобы вы не удивились, — сказала она и пошла к выходу с перрона.
Поезд отходил в семь двадцать.
Отец стоял у вагона с управляющим и в последний раз сверял списки. Лида и Вадим уже сидели в третьем — им я велел ехать, и они не спорили. Семён и Саша оставались в Москве, в Академии, на пансионе рода, которого больше не было графским, и это была единственная бумага, которую за всю неделю никто не тронул.
Наташа пришла за десять минут до отправления. Она была в штатском, без кителя, и руки у неё были в перчатках, и обе двигались нормально.
За ней носильщик нёс два чемодана и нёс их к нашему вагону.
— Ты едешь, — сказал я.
— Мы едем. — Она отдала носильщику мелочь и достала из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист. — Читай здесь. В вагоне будет не до того.
Бумага была канцелярская, с двумя печатями и без единого лишнего слова. Жаров Григорий Андреевич прикомандировывается к иркутскому отряду при аномалии до особого распоряжения. Ниже шла вторая строка, и в ней было сказано, кто при нём наставником.
Эту строку я прочёл дважды.
— Приговор запирает меня в Якутской области, — сказал я.
— Приговор запирает выезд без разрешения губернатора. — Она забрала лист и убрала к себе. — Разрешение будет у губернатора на столе до твоего приезда. Канцелярия умеет писать бумаги, которые не спорят с другими бумагами.
— Почему Иркутск?
— Потому что там аномалия примыкает к городу, — сказала она. — Отряд при ней стоит круглый год, и людей в него берут по прикомандированию, без допуска. В твоей области ближайшая аномалия в трёхстах километрах от надела, и при ней нет ни отряда, ни бумаги, в которую тебя вписать. Император снял тебе допуск, а не запретил служить там, где его не спрашивают.
— Тебя отпустили?
— Меня не отпускали, я себя туда назначила. — Она посмотрела на вагон, потом на меня. — Чего мне это стоило, расскажу в поезде. Четверо суток, торопиться некуда.
— А Воронов?
— Воронов сел в первый вагон час назад, и в списке он идёт третьим, под нами. — Она выговорила это по пунктам. — Его приставили к тебе по своей линии. Он тебя предупреждал, что будет работать по тебе, — он и будет. Ехать с нами это ему не мешает.
Она сняла перчатку и взяла меня за ладонь. Ладонь у неё была тёплая, а по внутренней стороне запястья шли новые розовые полосы, там, где месяц назад держался лёд.
Проводник крикнул посадку.
Я поднялся на площадку, обернулся и увидел отца у списков, пустой перрон за ним и снег, который шёл третий день подряд.
До Иркутска мы ехали вместе.
Дальше род уходил на Якутск, а я оставался.