Страница 79 из 100
— Не за что, я приехал не за этим. — Он поднял голову. — Я вас учил три месяца. За эти три месяца из вас вышло то, чего у меня за двадцать лет не выходило ни из кого, и я до сих пор не понимаю, что именно делал правильно.
— Вы не делали неправильно ничего.
— Это вежливость, а не ответ, — сказал Воронов. — Дальше. Служу я Канцелярии, и вам это известно с сентября. Значит, говорю прямо: с завтрашнего дня вы для меня не подопечный, а фамилия в деле. Прикажут — приеду туда, куда вас отправят, и буду работать по вам.
— Знаю.
— Знаете. — Он встал и одёрнул китель. — А теперь то, ради чего я тратил десять минут. Дерётесь вы лучше всех, кого я видел. Проигрывать не умеете вовсе. Придётся научиться, и подстраховать вас там будет некому.
Он постучал в дверь костяшкой, и его выпустили сразу, будто ждали за створкой.
Император принял меня третьего декабря, в той же комнате наверху, где мы разговаривали в сентябре. За окном шёл снег. Он сидел за столом, и на столе перед ним лежала одна папка, и он её не открыл ни разу за весь разговор.
— Садитесь, Григорий Андреевич.
Я сел.
— Вины на вас нет, — сказал он. — Ни по одному пункту, который можно записать. Я прочёл всё и понимаю это лучше следствия. Теперь слушайте, что будет.
Он положил ладонь на папку.
— Род Жаровых лишается графского достоинства. Дворянство остаётся, титул снимается. Земли под Москвой отходят в казну, взамен род получает надел в Якутской области и обязан вступить во владение в течение месяца.
Я молчал.
— Вы отчислены из Императорской академии с сегодняшнего числа. Допуск к делам Тайной канцелярии аннулирован. Выезд из Якутской области — по разрешению губернатора.
— За что?
— Ни за что, — сказал Император. — Вы меня слышали. Вины нет.
Он наконец посмотрел на меня прямо.
— Два месяца назад в столице был род Кровиных, восемьдесят процентов войсковой поставки и договор с казной на девять лет. Сегодня рода нет, поставки нет, а в четырёх делах, которые между собой не связаны, посередине стоите вы. Я не могу это доказать и не собираюсь. Но и оставить вас в двадцати минутах от Кремля я тоже не могу.
— То есть наказываете за то, чего не доказали.
— Убираю с доски то, что не могу просчитать, — сказал он. — Разница есть, и она в вашу пользу: вас не вешают, род не режут под корень, отец сохраняет имя и людей. За последние сорок лет из этой комнаты выходили с худшим за меньшее.
Он дал мне помолчать.
— Один вопрос, — сказал я. — Разрешите.
— Спрашивайте.
— Вы предвидели поместье?
— Нет, — сказал он. — Я предвидел, что через год вы во что-нибудь такое войдёте. Не думал, что через два месяца.
Он побарабанил пальцами по папке.
— Теперь мой. Если бы я приказал вам остановиться там, в доме, — послушались бы?
Врать было бессмысленно: он смотрел тем взглядом, каким смотрел в подземелье, когда я сказал ему, что это не прошлое.
— Не знаю, — сказал я.
— Вот и я не знаю, — сказал Император. — Поэтому Якутия.
Он придвинул папку ближе к себе, показывая, что разговор кончен, и добавил, уже когда я поднялся:
— В Якутской области одна аномалия, Григорий Андреевич. Большая. От вашего надела — триста километров.
Я остановился в дверях.
— Допуска туда у вас сегодня нет, — сказал Император. — Сегодня я вам его и не дам: вы войдёте и не выйдете, а мёртвый вы мне бесполезны. Дальше — не моё дело. Служба там своя, счёт свой, и бумаги на допуск подписывают там, куда я не заглядываю. Выслужите — поедете.
— А вы не помешаете?
— Я вас туда отправляю, — сказал он. — Мешать было бы странно.
Он сказал это тем же голосом, каким читал приговор, и не прибавил ни слова.
Я вышел в коридор и понял, что мне только что подарили то, ради чего я три месяца торговался с Вьюговой.
Дома шли сборы. Управляющий считал грузовики, во дворе стояли ящики, и Лида с Вадимом таскали из флигеля тюки и делали это молча и быстро, потому что оба уже пережили один переезд, после которого не осталось ничего.
Отец нашёл меня у водокачки.
— Титул мне не жалко, — сказал он вместо приветствия. — Дед его выслужил, я его не заслужил, и держался он на защите Императора, а не на нас. Жалко землю. На ней восемьдесят человек, и половина поедет с нами, а половина останется у нового хозяина.
— Я знаю.
— Знаешь. — Он достал трубку и не стал набивать. — В августе я думал, что мне отдали чужого мальчика вместо сына. В сентябре понял, что мальчик умеет то, чего не умею я. В ноябре ты привёз мне двух простолюдинов и попросил подписи, и я подписал, зная, чем это кончится.
— Не этим.
— Именно этим, — сказал отец. — Просто раньше, чем я рассчитывал.
Он всё-таки набил трубку и раскурил, и над чашей встал короткий огонь, чистый, без единого лишнего движения.
— Я тебя не виню, — сказал он. — Хочу, чтобы ты это услышал от меня, а не додумал сам.
— Восемьдесят человек, — сказал я. — Кто останется?
— Гараж, конюшня, половина полевых. Их берёт новый хозяин, и берёт со скидкой, потому что торопится въехать до Рождества. — Отец затянулся. — Управляющий едет с нами. Повар отказался, и я не стал уговаривать: ему шестьдесят восемь. Вдове Прохора платит казна, и это единственное во всей истории, за что я благодарен Наталье Ивановне.
Михаил ждал меня во дворе, у ящиков, и был он не в дорожном.
— Я не еду, — сказал он.
Я остановился.
— Отец знает?
— Отец сказал, что решать мне. — Михаил смотрел мимо, на погрузку. — Портальщиков нет нигде, Гриша. Ни здесь, ни в Якутске, нигде вообще — учиться мне не у кого в любом случае. Но в Москве есть Управление, а там приборы, записи за сто лет и живые счётчики чужих порталов. В Якутске нет и этого. Меня берут младшим, за бумаги и за расчёты. Через два года допустят к практике.
— Тебя берут потому, что ты Жаров.
— Меня берут потому, что портал держится пять вдохов, а не два, — сказал он спокойно. — Проверяли трижды.
Мы постояли.
— Гриша, — сказал Михаил. — Я всю осень ждал, когда ты скажешь, чтобы я ехал с вами. Ты не сказал.
— Не скажу и сейчас.
— Знаю. — Он усмехнулся коротко и невесело.
Он протянул руку, и я её пожал, и рука у него была твёрже, чем в сентябре.
— Полгода до того, чтобы стало видно другим, — сказал он. — Я посчитал. Выходит на май.
Полночный нашёл меня сам, в тот же вечер, у ворот Академии, куда меня уже не пускали.