Страница 75 из 100
Глава 23
— Ты не поедешь, — сказала Наташа.
Она стояла у окна моей комнаты, в кителе, с папкой под мышкой, и приехала она сюда прямо из Канцелярии, потому что я позвонил ей за час до этого и сказал, куда собираюсь.
Врать ей я не стал. За неделю после трассы я передумал многое, и одно решил твёрдо: врать буду всем, кроме неё, — и уже на второй день выяснил, чего это стоит.
— Поеду.
— Он послал за тобой восемнадцать наёмников. — Она положила папку на стол. — Ты собираешься приехать к нему в дом и попросить, чтобы он этого больше не делал.
— Я собираюсь предложить ему то, чего он хочет.
— Он хочет твою голову.
— Он хочет, чтобы род Кровиных перестал быть родом, который унизили, — сказал я. — Моя смерть тут одна из возможностей, и не самая для него удобная.
Наташа отошла от окна и села на край стола — она садилась на него всякий раз, когда собиралась говорить долго.
— Объясни.
— Он потерял сына два месяца назад и с тех пор не может сделать ничего, потому что дуэль была законной, а всё остальное недоказуемо. Ему нужен способ закрыть дело так, чтобы род не выглядел слабым. Я привезу ему этот способ.
— Какой?
— Отступное. Публичное признание вины за то, за что я действительно виноват, — за руку его сына, — и выплата, которую род Жаровых потянет. Он получит бумагу, где сказано, что Жаровы пришли к Кровиным сами. Это дороже моей головы и дешевле войны.
Она молчала. За окном по коридору кто-то катил тележку, и колесо у тележки постукивало.
— Ты в это веришь? — спросила она наконец.
— Я в это не верю. Я просто не вижу второго хода.
Она встала и подошла ко мне вплотную, и я в очередной раз отметил, что смотреть на неё приходится чуть вниз, а привыкнуть к этому у меня не выходит с октября.
— Тогда я поеду с тобой.
— Тебя он не пустит за ворота. Ты Канцелярия, и разговор кончится, не начавшись.
— Я поеду в машине и останусь в машине.
— Наташа.
— Что «Наташа»? — Голос у неё не поднялся ни на ноту. — Ты хромой. У тебя каналы не восстановились, я это вижу отсюда. Ты идёшь один в дом, где тридцать человек гвардии, к тому, кто на прошлой неделе оплатил восемнадцать.
— Именно поэтому со мной нельзя ехать никому.
Она положила ладонь мне на грудь, там, где под рубашкой шли бинты, и я вспомнил, что снимать их мне разрешили только послезавтра.
— Полчаса, — сказала она. — Ты входишь, говоришь и выходишь. Через полчаса от той минуты, как за тобой закроются ворота, ты мне звонишь.
— А если не позвоню?
— Тогда я приеду сама, — сказала она. — И приеду не с бумагой.
Я хотел ответить, что это плохая мысль, и не ответил, потому что понял: она это уже решила и обсуждать не собирается.
Она поцеловала меня коротко и деловито, как целуют перед сменой, и вышла первой.
Поместье Кровиных стояло в двадцати километрах за городом, и подъездная дорога шла между двух рядов старых лип. Ворота были закрыты. Я вышел из машины за десять шагов до них, взял палку, и водитель Канцелярии остался за рулём с приказом не глушить двигатель.
За воротами стояли шестеро. За ними — двор, гравий, фонтан, зачехлённый на зиму, и дом в три этажа с колоннами и с гербом над входом.
Створка отошла настолько, чтобы пройти одному человеку боком.
— Оружие, — сказал старший.
— Нет оружия.
Меня обыскали дважды, и второй раз делал это одарённый: он провёл ладонями в сантиметре от рубашки, сверху донизу, и остановился на секунду там, где под грудью бинты.
— Пусто, — сказал он с недоумением, которое даже не попытался спрятать. — Совсем.
Про то, что искать во мне нечего, я мог бы объяснить ему за минуту, и не стал.
Через двор меня вели вчетвером — двое впереди, двое сзади, и палка стучала по гравию, и звук этот шёл по всему двору. У крыльца стояла женщина в переднике и мыла ступени в конце ноября, потому что кто-то велел, чтобы к приезду гостя ступени были чистыми.
Она подняла голову и посмотрела на меня, и я поймал себя на том, что запоминаю её лицо.
Граф принял меня в кабинете на втором этаже. Комната была большая, тёмного дерева, с двумя окнами в сад и с портретами по стенам — четыре мужских лица, все с одной и той же тяжёлой нижней челюстью. Пятый портрет висел отдельно, ближе к столу, и был новее остальных: молодой человек в парадном, лет двадцати пяти, с тем же подбородком.
Вячеслав Кровин сидел за столом и не встал. Ему было под шестьдесят. Волосы седые и коротко стриженные, лицо в глубоких складках у рта, и руки на столешнице лежали спокойно, как у человека, привыкшего, что ждут его, а не он.
— Садитесь, — сказал он.
Я сел, потому что стоять с палкой перед сидящим — плохая позиция для разговора.
— Вы приехали один и без охраны, — сказал он. — Мне доложили, что вы хромаете. Это после дороги?
— После дороги.
— Скольких мы потеряли?
Вопрос был задан тем же ровным голосом, и в нём не было ни вызова, ни игры. Он спрашивал про свои деньги.
— Восемнадцать, — сказал я.
— Восемнадцать, — повторил Кровин. — Дорого.
Он выдвинул ящик, достал папку и положил её перед собой, не открывая.
— Говорите, зачем приехали. И говорите коротко, Григорий Андреевич, у меня в семь ужин.
Я сказал коротко.
Признание вины за руку его сына, письменное, через Канцелярию, с формулировкой, которую он выберет сам. Выплата — и я назвал сумму, которую отец мог собрать, не продавая тренировочный зал. Гарантия, что род Жаровых не будет добиваться пересмотра дела о трассе.
И одно условие с нашей стороны: род Жаровых и всё, что за ним, выходит из-под удара. Отец, брат, флигель, двое студентов на пансионе.
Кровин слушал, не перебивая, и в конце положил ладонь на папку.
— Толково, — сказал он. — В восемнадцать лет — очень толково. Кто вас надоумил?
— Никто.
— Жаль. Я бы с ним поговорил. — Он подвинул папку ко мне. — Откройте.
Я открыл.
Накладные. Полтора десятка, разных лет, разных ведомств. Отпускные листы, подписи приёмщиков, печати. «Эликсир восстановительный, войсковой», «стимулятор боевой, серия», и внизу каждой — округ, часть, отряд при аномалии.
— Читайте вслух нижнюю строку на верхнем листе.
— «Организация защитников от аномалий и их последствий, Северо-Западное управление».
— Дальше листайте.
Я пролистал. То же самое, только другие управления и другие годы, и на пяти последних — армейские части.