Возрождение Легенды

Он двигался вдоль полотна медленно, останавливался у каждой воронки, присаживался и что-то говорил человеку с фотоаппаратом. До меня он добрался, когда мне уже закрыли плечо мокрой тканью и посадили в чужую машину с открытой дверью.

— Григорий Андреевич. — Он сел рядом боком, дверь закрывать не стал. — Вам сегодня скажут, что вы везучий. Я не скажу.

— Слушаю.

— Восемнадцать человек — это не месть и не запугивание, это исполнение. — Он положил на колено блокнот и не раскрыл его. — В этой картине меня занимают две вещи. Чем убиты шестеро на сороковом метре. И где то, ради чего вы полчаса просидели напротив двери микроавтобуса.

— Я на неё не смотрел.

— Смотрели, — сказал Орлов мягко. — Люди после такого смотрят в землю или в небо. На дверь смотрят те, кто в неё уже заходил.

Отдать ему телефон было можно.

Дальше пошло бы правильно и по закону: протокол, экспертиза номера, запрос оператору, и через неделю фамилия заказчика легла бы на стол человеку, который двадцать два года снимает с людей правду и умеет доводить дела до конца. Иногда за полгода. Иногда за год.

— В микроавтобусе карта и гильзы, — сказал я. — Больше я туда не заглядывал.

Орлов посмотрел на меня ещё немного и убрал блокнот, который так и не раскрыл.

— Запишем так, — сказал он.

Он поднялся, отошёл на два шага и остановился.

— Про водителя ваш отец знает?

— Ещё нет.

— Тогда скажу я, — проговорил Орлов. — Это не любезность. Это чтобы вы сегодня ночью никому не звонили.

Наташа приехала после него.

Она обошла полотно кругом, посмотрела на воронки, постояла над тремя разрезанными и вернулась ко мне. Штукатурки на ней в этот раз не было, была форма и мокрый от дождя воротник.

— Кто клал воронки?

— Не видел, — сказал я.

Она стояла и смотрела сверху вниз, и я выдержал.

— Восемнадцать человек, — сказала она. — Двенадцать одарённых, из них четверо сильнее тебя, и один Мастер. Ты живой.

— Я живой.

— И трое разрезаны так, как режет Ли Вэнг, которого ты убил три недели назад.

Вот это было плохо, и я знал, что это будет плохо, ещё когда ставил ногу на асфальт.

— Я его видел близко, — сказал я. — Целую минуту, и при мне он бил четыре раза. Я запомнил, как он это делает, и повторил.

— Дары не повторяют, — сказала она. — Он либо есть, либо его нет.

— Я повторил движение. Что из движения вышло, объяснять мне нечем.

Она молчала долго. Потом присела на корточки, взяла меня за подбородок и повернула лицо к свету фар, разглядывая ожог на плече.

— Ты понимаешь, что я тебе не верю, — сказала она.

— Понимаю.

— Хорошо, — сказала она и поднялась. — В машину. Целителя вызвали в Академию, поедешь со мной.

Я поднялся и пошёл к машине, и чужой телефон лежал у меня в кармане всю дорогу.

Целитель в лазарете работал час двадцать. Ожог он закрыл наполовину и сказал, что вторую половину закроет утром, если я буду спать. Икру зашил. Про правую ногу нового у него не нашлось: палка ещё две недели, и обсуждать тут нечего.

Наташа не ушла и всё это время просидела у окна.

— Прохор Ильич Гаврилов, шестьдесят один год, — сказала она, когда целитель вышел. — Внуку четыре. Я велела оформить гибель при исполнении по линии Канцелярии: тогда семье платит казна, и вдвое.

— Он ехал не по вашему делу.

— Он вёз оперативника Канцелярии, — сказала она. — Так и записано.

Она надела китель и застегнула его сверху донизу.

— Восемнадцать человек за ночь, — сказала она от двери. — Ты сегодня ел?

— Нет.

— И не ешь до утра. Легче будет.

Дверь она закрыла тихо.

Я подождал, пока шаги уйдут за поворот, достал телефон и открыл вызовы. Номер стоял там же, где стоял, и был он один.

Потом я убрал телефон под матрас и погасил свет.