Страница 42 из 100
Как он жёг бумаги, когда я вошёл. Как ушёл в сокрытие и бил оттуда, не подходя. Как я нашёл его по пеплу, который не ложится на человека. Как он достал меня волной в правую сторону и как я после этого шёл к нему вслепую.
Всё это было правдой.
— И? — сказала она.
— И я взял его за горло левой, — сказал я. — Он вырывался. Я не рассчитал.
Вот это было ложью.
Наталья Ивановна смотрела на меня очень долго.
За её спиной люди Канцелярии заходили в горящий дом, кто-то кричал про воду, кто-то тащил через двор шланг. Лида сидела в трёх шагах от нас на траве и раскачивалась, опустив голову.
— Ты понимаешь, что ты сделал, — сказала она.
— Я его убил.
— Ты сорвал операцию. — Голос у неё не поднялся ни на ноту, и от этого было хуже, чем если бы она кричала. — Через час Орлов должен был сесть напротив него и своим даром заставить его позвонить Гарину. Не под пыткой, не через сделку — просто позвонить и сказать, что срочно нужно встретиться. Гарин выехал бы из своей усадьбы к трём часам ночи, и его взяли бы на дороге, спящего, вдвоём с водителем.
Я молчал.
— Без штурма. Без стрельбы. Без единого выстрела в центре столицы, — сказала она. — Двое за одну ночь, тихо, и через неделю мы бы вышли на тех, кто за ними. Полгода работы, Григорий. Двадцать человек полгода собирали это по крупицам, и всё держалось на одном: на живом Цепове.
— Я знаю.
— Знаешь. — Она помолчала. — А теперь Гарин к утру будет знать, что усадьба Цепова сгорела и что барон мёртв. И к обеду его не найдут ни в Твери, ни где-либо ещё.
Она была права по всем пунктам, и возразить мне было нечего.
— Ты не рассчитал, — повторила Наталья Ивановна.
— Да.
— Григорий. — Она наклонилась ближе, и голос у неё стал тихим настолько, что я едва разбирал слова сквозь треск. — Я вижу твой ожог. Он спереди, Григорий. Ты стоял к магу Огня грудью в четырёх шагах и не уходил с линии. Так не делают, когда не рассчитали, — так делают, когда вызывают удар нарочно.
Я молчал.
— Посмотри на меня и скажи ещё раз.
Я посмотрел на неё и сказал ещё раз:
— Я не рассчитал.
Она поднялась.
Стояла надо мной секунд десять — я считал их за неимением другого занятия, — и за эти десять секунд с ней что-то произошло, чего я не понял.
Потом она обернулась к людям Канцелярии и сказала громко, тем голосом, каким отдают распоряжения:
— Барон Цепов оказал сопротивление и убит в схватке. Взять живым не представлялось возможным: у объекта родовой дар сокрытия и стихия Огня, помещение горело, у Жарова тяжёлый ожог правой стороны. Я это видела. Так и запишете.
Она не видела ничего.
Она приехала к пожару и нашла меня у ограды, и всё, что у неё было, — это ожог у меня на груди и мои слова.
Из темноты подошёл Орлов, и я не заметил, когда он появился.
— Ваше высочество, — сказал он. — Мне нужно будет с ним поговорить. Не сегодня.
— Не сегодня, — согласилась Наталья Ивановна.
— И протокол я подпишу с ваших слов.
— С моих слов.
Орлов посмотрел на меня, потом на неё, потом снова на меня. Дар свой он не включал — я бы почувствовал.
— Тогда завтра, — сказал он и ушёл к дому.
За ними пришли двое в тёмном, и оба встали, когда те подошли, — так встают люди, которые всю жизнь встают, когда за ними приходят. Вадим поднял Лиду за локоть и поставил рядом с собой.
— Стоп, — сказал я.
Получилось тише, чем я хотел, и всё-таки они остановились.
— Эти двое мои.
— Григорий Андреевич, — сказал старший терпеливо, — они свидетели по делу о государственной измене. Мы обязаны их взять.
— Они свидетели того, что шестнадцать человек умерли за час, — сказал я. — И того, как это выглядело. Вы их возьмёте, и через неделю у них будет подписка о неразглашении и наблюдение до конца жизни, а через месяц они либо утонут в реке, либо уедут в неизвестном направлении, потому что живой свидетель по такому делу неудобен всем.
Старший ничего не ответил, потому что отвечать было нечего.
— Мои свидетели, — сказал я Наталье Ивановне. — Не Канцелярии.
Она стояла у ограды и смотрела на горящий дом.
Я успел подумать, что сейчас она откажет, и что откажет правильно, и что спорить мне нечем: восемнадцать лет, первокурсник, второй день как допущен к делу.
— Оставьте, — сказала Наталья Ивановна.
Старший открыл рот.
— Оставьте обоих, — повторила она, не поворачиваясь. — Под мою ответственность.
Двое переглянулись и ушли.
Она уступила во второй раз за ночь, и я тогда посчитал, что уступила она мне.
Мужика звали Вадим, и он оказался конюхом. Он проснулся от криков во дворе, увидел зарево над восточным крылом и побежал к дому с ведром — единственное, что пришло ему в голову, и единственное, что он мог сделать.
Их посадили рядом на траву у ограды, и я сел напротив, держа правую руку на весу: всё, чего она касалась, отзывалось так, что темнело в глазах.
Объяснять пришлось коротко. На длинно не было сил.
— Вас двое, — сказал я. — Вы видели, как я убил всех, кто здесь работал. Канцелярия вас не тронет, потому что за вас поручилась Великая княжна. Но она уедет, а вы останетесь, и через месяц вами займутся другие люди, которым свидетели тоже не нужны.
Лида смотрела в землю. Вадим смотрел на меня.
— Я предлагаю клятву.
— Какую? — спросил Вадим.
— Родовую. — Я говорил медленно и старался не пропускать. — Она не обряд и не бумага. В вас войдут нити и лягут в каналы. Каналы есть у всякого человека, просто у вас они пустые, и вы про них не знаете. После этого предательство убьёт вас само, без всякого моего участия. Не я вас казню. Вы умрёте, если предадите, и умрёте сразу.
— А обратно? — спросил он.
— Обратно не вынимается. Никогда.
Он подумал.
— А взамен?
— Взамен вы мои, — сказал я. — Это значит, что за вас отвечаю я. Пока я жив, к вам никто не подойдёт: ни Канцелярия, ни те, кто придёт за мной потом. Работа, дом, деньги, лечение. И слово, что я не отдам вас никому и никогда.
Лида подняла голову.
— Вы велели мне лежать и не выходить, — сказала она. — Я бы там и задохнулась. А вы вернулись.
— Вернулся.
— Тогда я согласна.
Она сказала это раньше Вадима, и без всякой торжественности, как соглашаются на работу.
Вадим посмотрел на неё, потом на дом, где рушилась крыша восточного крыла, потом на свои руки с ведром.
— Я тоже, — сказал он.
Клятву я принял там же, у ограды, сидя на земле.