Страница 29 из 100
Он поднялся сам, без всякого моего участия, и в этот раз ничего не искал. Он знал, куда.
Над тем, что осталось от Кровина, стоял белесый сгусток. Я видел его так же ясно, как камни и лица, и так же ясно понимал, что вижу не глазами. Сгусток медленно тускнел.
На инициации голод упирался в живых. Я тогда решил, что дар хочет чужую ману и не может её взять.
Он хотел не ману. Он хотел вот это, и взять это можно было только сейчас, только у мёртвого, и он тянулся к сгустку так, как тянутся к воде после трёх дней без неё.
Я не разрешал. Я в тот момент вообще ничего не мог разрешить или запретить — я лежал на боку в чужом дворе, с отказавшей левой рукой и выжженными каналами.
Сгусток дрогнул и пошёл ко мне.
Вошёл он сразу везде, и это оказалось самым отвратительным ощущением из всех, что я испытал. Внутри стало тесно. Что-то чужое, небольшое и очень плотное, устроилось там, где для него не было места, и место образовалось.
И вместе с этим пришло знание.
Я знал, как ведут выпущенную ману. Не «понимал» и не «догадывался» — знал руками, как знают навык, которому учились годы. Я знал, каким усилием держат нить, идущую от ладони; знал, что на четвёртой секунде она начинает вилять; знал, что от долгого удержания начинает ломить предплечье, — и знал, каково это: пустая ладонь, ни капли маны, восемь лет, и рядом тот, кто бьёт по пальцам за сорванное движение. Чужая память о навыке — только руки и боль, без единого слова и без лица.
Меня вырвало на камни/
Двор поплыл и стал доходить кусками. Полночный тряс меня за плечо и повторял одно и то же — моё имя. Вокруг воронки стояло кольцо людей, и никто не подходил ближе трёх шагов, хотя посмотреть хотелось всем.
Елена Орлова присела рядом на корточки, прямо в платье цвета мокрого камня, взяла мою левую руку, завернула рукав и сказала кому-то за спиной: «Нужен целитель, у него кровь Кровиных в ране». Голос у неё был совершенно ровный, и ничего более спокойного в том дворе за ту ночь не случилось.
Потом она сказала уже мне, тихо:
— Смотрите на меня и молчите. Что бы вы сейчас ни хотели сказать — не говорите.
Я и не собирался.
Внутри у меня шла своя работа, и вмешаться в неё я не мог. Родовой дар взялся за всё разом — за руку, за рёбра, за то, что порвалось в каналах, когда я вложил в удар больше, чем во мне было. Он торопился и стягивал грубо, а чтобы его придержать, нужны силы. Сил у меня не оставалось даже на то, чтобы повернуть голову.
Тогда, на полигоне, я продержал его четыре раза подряд. Здесь не смог ни одного.
Двор наполнялся людьми, где-то били в свисток, кто-то распоряжался громким голосом, и я лежал на боку и держался за единственную ясную мысль, которая у меня оставалась. Триста человек только что видели, как первокурсник сломал руку Мастеру второго ранга. Тесак во дворе, три утра работы, «драться плохо» — всё это стоило теперь ровно ничего.
И вторая мысль, следом. Мне никто не поверит, что я его не убивал.