Возрождение Легенды

— Я сказал, что защищаю свой род. — Я посмотрел ему в лицо и, помня науку Натальи Ивановны, заставил себя смотреть именно туда. — Это не преступление. Пока.

Он засмеялся.

Смех был хороший, лёгкий, и половина зала засмеялась вместе с ним, потому что так устроены залы.

— Мне нравится, — сказал он. — Правда нравится. Восемнадцать лет, а разговариваешь как взрослый. — Он перестал улыбаться, и это заняло полсекунды. — Поэтому и обойдёмся без взрослых глупостей. Я вызываю вас. Сегодня, здесь, во дворе. До первой крови или до отказа.

Тишина стала другой.

Я слышал, как за спиной кто-то поставил бокал на стол и промахнулся мимо подставки.

Мне восемнадцать. Ученик, шестнадцать дней после инициации. Он Мастер второго ранга, и дело тут не в силе, а в породе: между нами примерно то же, что между мною и Гуровым в первый день, только помноженное на стихию.

Отказаться было нельзя. Род, чей наследник уклонился при трёхстах свидетелях, теряет то самое, чем отец держался двадцать лет: право говорить, что нас трогать невыгодно.

Согласиться значило выйти во двор и там либо умереть, либо сделать то, чего мне неделю велели не делать ни при каких обстоятельствах.

— Двор так двор, — сказал я.

Двор у клуба был мощёный, шагов тридцать в длину, с одним фонарём над въездными воротами. Люди высыпали на крыльцо и на галерею второго этажа, и расположились они грамотно: наверху те, кому надо видеть, внизу те, кому надо, чтобы видели их.

Секундантом ко мне вызвался Полночный, и я согласился, потому что отказываться было некогда.

— Ты хоть раз дрался с Мастером? — спросил он, пока Кровин снимал пиджак.

— Дрался.

— И как?

— По-разному.

Кровин отдал пиджак кому-то из своих, закатал левый рукав и провёл ногтем по предплечью. Кожа разошлась. Крови вышло немного, полстакана, может быть, и она собралась в воздухе у его руки неровным комком, и комок стал вытягиваться и твердеть, и через две секунды у него в правой руке лежал серп сантиметров в сорок длиной, тёмный, с матовой поверхностью.

Аспект Крови.

Про него я знал только по слухам, и все они сводились к одному: не подставляться под касание. Кровь их рода ядовита не в переносном смысле — работает как кислота, только медленнее и изнутри.

— Первая кровь, — сказал распорядитель, чей-то дядя из выпускников. — Или отказ. Начали.

Кровин шагнул, и я понял, что он быстрее меня.

Не намного. Раза в полтора. Полутора достаточно.

Первый серп прошёл там, где секунду назад была моя шея, и я ушёл вниз и в сторону — правильно, как ушёл бы всегда, и в этом уходе не было ничего от первокурсника с двумя неделями полигона за спиной. Маскировка кончилась на первом же движении. Я успел это отметить, и мне стало почти легко, потому что выбор, который я мучительно собирался делать, за меня сделало тело.

Второй серп он провёл ножом, снизу вверх, и на этот раз достал: рукав куртки разошёлся, и по предплечью потекло горячее.

Порез был неглубокий. Через две секунды он начал жечь.

— Первая кровь, — сказал кто-то на крыльце, и его никто не поддержал, потому что все смотрели.

Кровин не остановился. Останавливаться на первой крови он не думал, и распорядитель его не окликнул, и я в этот момент окончательно понял, зачем всё это устраивалось при трёхстах свидетелях: чтобы после можно было сказать, что мальчик Жаровых сам полез и не рассчитал.

Дальше я перестал думать словами.

Серпами он работал сериями, не давая разорвать дистанцию, потому что понимал, что вблизи у меня преимущество, и держал меня на расстоянии вытянутой руки. Я пропустил ещё дважды: по бедру и вскользь по рёбрам. Жгло уже в трёх местах, и левая рука начала неметь — от кисти вверх, к локтю.

Яд расходился по руке быстрее, чем я рассчитывал. У меня оставалось секунд сорок, и я потратил десять на то, чтобы он поверил в одну простую вещь: что я убегаю.

Убегать от Мастера бессмысленно, и он это знал, поэтому бил в спину коротко и небрежно, как бьют по уже сделанной работе. На третий раз я не ушёл.

Я принял серп на левое предплечье и одновременно сделал руку тяжёлой.

Это всё, что умеет Физика: вес, плотность, сцепление, и ничего дальше сантиметра от кожи. Кость под кровью Кровиных стала плотнее камня на ту долю мгновения, пока лезвие шло сквозь мясо, — и серп, рассчитанный на то, что мясо поддастся, застрял.

Он потянул на себя, потому что тянут все. Вот на это я и рассчитывал: его собственный рывок развернул мне навстречу его же корпус. Я вошёл вплотную, туда, где серпы бесполезны, и взял его за левое запястье двумя руками.

И вот здесь я перестал экономить.

Всё, что у меня было, я вложил в ладони и в точку, где его кость лежала под моими пальцами, — вес, плотность, сцепление. Мана пошла через каналы разом, полным потоком, как вода, когда открывают затвор, и в глазах у меня немедленно потемнело по краям.

Его лучевая кость сломалась под моими руками с коротким сухим звуком.

Серп рассыпался в воздухе тёмной пылью. Он закричал — коротко, скорее от неожиданности, — и я довернул его за сломанную руку, увёл вниз и положил лицом на камни, и удерживал, хотя сил на это оставалось уже почти нисколько: в ушах шло, руки чужие, и я знал, что через десять секунд перестану стоять.

— Довольно! — крикнули с крыльца.

— Уберите его! — крикнул кто-то ещё.

Кровин повернул голову, и я увидел его лицо снизу: щека в пыли, зубы, и абсолютное, чистое, ничем не замутнённое изумление.

— Отпусти, — прохрипел он. — Ты труп. Ты понимаешь, что ты труп? Через одиннадцать дней у вас кончается защита, и мы придём, и я лично…

Он замолчал на полуслове. Хватку я в этот момент как раз ослабил — руки уже не держали, — так что замолчал он не от боли.

Воздух над нами стал тяжёлым. Ни толчка, ни вспышки: просто над двором появился вес и весь пошёл вниз, в одну точку размером примерно с человека.

Меня отбросило в сторону, потому что земля подо мной перестала быть горизонтальной. Я откатился на локтях и увидел.

Кровин-младший лежал там, где я его оставил, и он был плоским.

Вдавленным в брусчатку сантиметров на десять. Двор под ним просел воронкой, и по её краям камень встал дыбом. Крови не было — она вышла позже, когда все уже смотрели.

На галерее закричала женщина.

Я поднял голову и посмотрел туда, где стоял человек у ворот. Пусто было и там, и у лестницы, и у служебной двери: трое ушли за ту секунду, пока двор смотрел вниз.

Разбираться с ними мне не дали — поднялся голод.