Страница 83 из 135
Это было завораживающее зрелище. Миллиарды крошечных, едва различимых структур, которые обычно вообще не шевелились или двигались хаотично, подобно бактериям, теперь выстраивались в сложные, переливающиеся узоры — спирали, концентрические круги, ветвящиеся линии, напоминающие дендриты нервных клеток. И каждый такой узор невероятным, неуловимым для аппаратуры образом соответствовал ее собственным мыслям — не словам, а именно образам, эмоциям, воспоминаниям.
«Они читают мои мысли! — поняла Елена, и от этого осознания по спине пробежал холодок, смешанный с ликованием. — Стоп. Ладно, проверим». Ковальчук подумала о доме, о сибирском лесе, о запахе прелой листвы и грибов — и вдруг частицы выстроились в подобие ели с раскидистыми ветвями. Вспомнила отца, который учил ее различать минералы по цвету и отблеску на изломе — и на экране возник причудливый кристалл, сверкнувший всеми гранями. Подумала о Марсе, о бескрайней красной пустыне — и частицы расползлись ровным слоем, создав иллюзию горизонта.
— О, ну вот теперь я начинаю понимать… Так ты не просто нефть, — прошептала она, не отрывая внимательного взгляда от голограммы, которую анализатор проецировал над микроскопом. — Похоже, ты можешь визуализировать сигналы мозга. Биотоки? Что-то еще? Хранилище информации, но не просто статичное. Ты постоянно оптимизируешь собственную структуру. Но ведь этого не может быть! Настолько малые носители в таком ничтожном количестве просто не способны хранить сколько-нибудь значимую информацию в упорядоченном виде!
Она увеличила изображение до предела, и на экране вдруг проступили структуры, которых она раньше не замечала (или их не было?) — тончайшие, похожие на нейронные отростки, нити, соединяющие отдельные частицы в единую сеть. Но эти нити были очень уж правильными, слишком геометричными для органики. Скорее, они напоминали искусственные нанотрубки, собранные с точностью, недоступной никакой природе и естественной эволюции.
— Так. Внесем в протокол исследования: это не бактерии, — холодно резюмировала Елена, растирая покрасневшие от напряжения глаза. Лабораторный помощник-автомат послушно записал ее слова. Как и всегда, когда случалось что-то по-настоящему ошеломляющее, внутри у нее будто срабатывал какой-то переключатель. Эмоции уходили, оставалось любопытство исследователя. И все-таки, как она ни старалась быть бесстрастной, от этого открытия у нее перехватило дыхание. — Это своего рода наниты. Квазиживые искусственные частицы, которые ведут себя согласно некоему алгоритму, заложенному в них… кем?
Слово «творцы» Елене говорить не хотелось — чересчур уж пафосно. Она вспомнила лекции по нанобиологии, которые слушала еще в университете. Теоретические модели таких структур существовали, но никто никогда не видел их в реальности. Слишком сложно, слишком дорого, слишком далеко за пределами современных технологий. А здесь, на Марсе, они лежали в толще породы два миллиарда лет, ожидая, когда кто-то догадается к ним прикоснуться.
Елена отключила микроскоп, выпрямилась и, чувствуя, как наваливается и туманит разум усталость, откинулась на спинку кресла. В голове все еще кружились образы — те самые фрактальные узоры, которые наниты выстраивали в ответ на ее мысли. Они были прекрасными. Они были — да, пожалуй, они были пугающими. Но главное — они были на сто процентов реальными.
Она закрыла глаза, и в темноте под веками вдруг всплыло другое воспоминание. Яркое, как будто дело было только вчера или несколько часов назад. Воспоминание из ее прошлого, из той жизни, которая осталась на Земле. Память о том, что Круглов называл «первым настоящим крещением» и о чем она сама старалась не думать слишком часто.
Комета Бланко-4.
2144 год. Тогда Елена Ковальчук была совсем другой: юной, непробиваемо самоуверенной, амбициозной и, как ей казалось, неуязвимой. Аспирантка, уже получившая несколько премий, добившаяся места в международной экспедиции «Содружество-Евразия» — престижной, смертельно опасной и желанной для любого ученого. Они должны были высадиться на поверхность глыбы льда и камня, которую спектрометры со спутников определили как «аномально богатую органикой». Органика в кометном льду — это могло быть все что угодно, от древних молекул до следов внеземной жизни. Для Елены это был шанс, о котором она даже не мечтала. Для академика Волина, курировавшего экспедицию со стороны России — возможность подтвердить давнее убеждение.
Она помнила, как подлетали к комете — издалека это был камень крошечной, неправильной формы, похожий на грязный снежок, окруженный газовым ореолом и затерянный в бесконечной черноте. Корабль носил гордое имя «Лейф Эрикссон» — удивительно звучное прозвание для потрепанного, тесного, но надежного челнока, который должен был доставить их на поверхность и забрать обратно через шесть часов. Всего шесть часов. Смехотворно мало для серьезного исследования, но они знали: комета нестабильна, ее ядро идет вразнос с приближением к Солнцу. Каждое лишнее мгновение на поверхности могло стать последним. На Земле, в ЦУПе, это знали тоже, и поэтому там царило напряженное молчание, почти не прерывающееся разговорами — только скупые доклады и сеансы связи.
На «Лейфе» с ними шел десантник сопровождения — капитан Виктор Козырев, высокий, молчаливый, очень жилистый и сильный, как и все «барсы» мужчина с седыми висками и цепким взглядом снайпера. Его придали гражданским ученым для обеспечения безопасности. «Последняя страховка», — называли его пилоты, и в этих двух словах уважительная ирония перемешалась с горькой правдой.