Черная кровь Марса

После брифинга Камински остался один. Бойцы разошлись по местам — кто-то снова улегся в «гроб», коротая время, кто-то проверял оружие, кто-то пытался вздремнуть или просто сидел, уставившись в одну точку и переваривая услышанное. Майор прошел в маленькую выгородку с металлическим столом, креслом и гамаком, которая служила ему и кабинетом, и спальней. Сел в кресло, вытянул ноги. Перевел взгляд на планшет и коротко, еле слышно, но очень грязно выругался. На экране настойчиво мигало сообщение из штаба. Короткое, безликое, как и все сообщения такого рода:

«Операция „Тень“. Подтвердите готовность. „Пересвет“ вышел на траекторию. Времени мало».

Питбуль скривился, как будто у него разом заныли все зубы. «Пересвет» — русский десантный корабль, способный нести до двух десятков бойцов spetsnaz. Он вышел с Земли через неделю после того, как они стартовали, и использовал те же засекреченные технологии гиперпространственного двигателя, что и «Президент Картер». Вот только, похоже, у русских были какие-то свои технические козыри в рукаве. Сообщение означало, что «Пересвет» прибудет на Марс с минимальным отставанием — может быть, через несколько суток или даже раньше, сразу после того, как группа Камински начнет операцию.

— Черт, — выругался он сквозь зубы. — Твою мать. Как же не вовремя.

Майор отложил планшет, закрыл глаза и попытался расслабиться, но мысли лезли в голову одна за другой, не давая покоя — катались клубком, как взбесившиеся еноты. Он думал о миссии, о своих парнях, о русских, которые даже не подозревали, что через несколько дней на их базу обрушится штурм. Он думал о том, что эти русские — не враги. Такие же люди, как он сам. У них есть семьи, друзья, мечты. Они делают свою работу. А он делает свою.

«За что мы воюем?» — спросил он себя в который уже раз. Вопрос был не новым, но сегодня он звучал особенно остро, потому что ответа на него по-прежнему не было.

Мысленно Камински перенесся в прошлое, в те времена, когда его предки сражались на чужих войнах, выполняя чужие приказы, в которых не смыслили ни черта. Его прапрапрадед, Джаред Камински, воевал во Вьетнаме. Дуглас никогда не видел его — тот умер за полтора века до рождения далекого потомка, — но в семейном архиве хранились пожелтевшие письма, исписанные неровным, дрожащим почерком. «Мы не знаем, за что мы тут, Мардж, — писал прапрапрадед своей невесте. — Нам говорят, что мы защищаем свободу, но я пока что вижу только грязь, кровь и смерть в большом количестве. И ни одной по-настоящему свободной души вокруг. Да, я верю, что Господь со мной, и я вернусь, но честное слово, я надеюсь, ты никогда не узнаешь, что это такое — убивать людей, которые не сделали тебе ничего плохого».

Эти письма Камински перечитывал много раз. Да что там, он знал каждое из них наизусть. И каждый раз, когда ему приходилось выполнять приказ, который вызывал сомнения, он вспоминал строки на старых, хрупких от времени листках бумаги.

Потом был его отец, служивший в морской пехоте и получивший «Пурпурное сердце» во время «Северных войн» — серии продолжительных и кровавых конфликтов конца двадцать первого века за контроль над арктическими ресурсами. Отец, в отличие от прапрапрадеда, никогда не сомневался в правоте своего дела. Он верил в Бога, в Америку, верил в ее миссию, в то, что они несут свободу и демократию. И погиб в этой вере, когда его вертолет сбили над Чукотским морем. Камински помнил его скупые, безжалостные слова, сказанные перед последним вылетом: «Сын, запомни: солдат не должен думать. Он должен выполнять приказы. Если начнешь думать — сойдешь с ума». Теперь Дуглас понимал, что отец был одновременно и прав, и не прав. Думать он не переставал никогда — и все равно иногда чувствовал, что вот-вот спятит.

Питбуль не был так наивен, как отец — жизнь научила приспосабливаться. Он видел, как политики манипулируют правдой, как корпорации наживаются на войнах, как простые люди платят за чужие амбиции своими жизнями. Но он был хорошим солдатом, дело которого — выполнять приказы, а не обсуждать их. И все же сегодня, сидя в герметичной железной посудине, которая несла его к Марсу, майор впервые за долгие годы задал себе этот вопрос прямо и честно: «За что?».

Нефть? Да, конечно, «живая нефть», по всем прогнозам, могла стоить триллионы. Технологии, которые она давала, были способны перевернуть мир. Но разве это стоило жизни его парней? Разве стоило убивать русских, которые просто добывали этот ресурс?

Он вспомнил, как несколько лет назад, во время совместной операции с российским спецназом в Африке, пил чай с русским капитаном. Не водку — от спиртного они дружно отказались тогда оба, надо было оставаться трезвыми. Нет, они хлебали чай, крепкий, черный, и горячий как адская смола. Русские в этом отношении были очень похожи на англичан — могли пить чай литрами, хотя он ничуть не походил на ту слабую бурду с молоком, которую Камински предлагали в Лондоне.

Русский капитан был похож на него: такой же уставший, такой же выгоревший, такой же сомневающийся. Они говорили о жизни, о войне, о том, что их дети никогда не поймут, через что они прошли. А наутро разъехались в разные стороны и больше никогда не виделись.

«Где ты теперь, Миша, Майкл? — подумал Камински. — Тоже, может, летишь к Марсу? Или остался на Земле, воспитываешь внуков? Нет, точно нет. У таких как мы с тобой, семьи не бывает…»

Ответа не было. Только тишина и звезды где-то за стальным бортом корабля.

— Майор, сеанс связи, — раздался в импланте голос Родригес. — Земля на проводе. Срочно.

Камински вздохнул, встал, поправил форму и отправился в рубку связи. «На проводе, — подумал он с усмешкой. — Столетия идут, а язык остается тем же». На экране, защищенном несколькими слоями шифрования, мерцала знакомая эмблема Альянса — орел с распростертыми крыльями и молниями в лапах.

— Питбуль на связи, — сказал он вслух, садясь в кресло оператора и натянув нейрошлем. Сразу заломило в висках, рухнула и рассыпалась невидимая решетка, и майор потер лицо мозолистыми ладонями, стараясь унять боль от нейроконтакта.