Черная кровь Марса

Еще Артема восхитило то, что в кают-компании стоял настоящий дубовый стол — причуда одного из первых начальников базы, легендарного Рината Хасанова — оплатившего доставку огромной трехсоткилограммовой столешницы за собственные деньги. На Земле транспортники выли и бились в конвульсиях, подсчитывая потерянные килограммо-места и рассылая жалобы во все концы, но Хасанов уперся и добился своего. Дед обещал как-нибудь поведать эту, как он выразился «историю, достойную быть воспетой в сагах». На стене над столом висела карта Марса, испещренная пометками и стрелками. Рядом, в металлической рамке — большая фотография: крепкий, улыбчивый человек стоит в бело-оранжевом скафандре на фоне буровой установки, подняв руку в приветственном жесте. Подпись: «Ратмир Юрковский. Первооткрыватель».

— Каждый вечер смотри на него, Артем, — сказал Круглов, подходя сзади. — Смотри. Надо помнить, какой ценой нам здесь все дается. А цена эта, скажу тебе, тяжкая.

Артем, который пил уже вторую кружку чая, сидел, рассеянно водя ладонью по теплой дубовой столешнице. Подошла Елена, села рядом, задумчиво глядя на марсианскую карту.

— Чаевничаешь? — спросила она.

— Чай не пил — откуда сила? — отшутился Новиков, вспоминая любимую поговорку отца. — Чай попил…

— Совсем ослаб, — с легкой улыбкой закончила фразу Елена. — У тебя в родне татар, часом, не было?

— Почему не было? — хмыкнул Артем. — Были, конечно. Наши, барабинские. У нас там такой плавильный котел, ого-го…

Помолчали.

— О чем думаешь? — спросил он.

— О том, что здесь все по-другому, — ответила Елена. — На Земле суета, все спешат туда-сюда, в небе полно аэролетов, кругом новости… Помнишь «Алису в Зазеркалье»? Там надо бежать со всех ног только для того, чтобы остаться на месте. А здесь — только работа и люди. И еще эта тишина снаружи. Она пугает и завораживает одновременно. Мне птиц не хватает, — вдруг призналась она, — только не смейся. Дома за окном липа растет, там целый выводок — синицы, свиристели, все щебечут…

— С чего бы мне смеяться? — удивился Артем. — Наоборот, очень тебя понимаю. Я сибиряк, птиц люблю. Вообще животных люблю: кошек, например… И что по-другому все, тоже согласен. Я сегодня, когда первый раз вышел наружу, то просто стоял и смотрел. А Топаз сказал, что сам чуть не замерз в первый раз, пока любовался на Марс. Хотя, казалось бы, чем там любоваться? Ни травы, ни облаков… Но завораживает.

— Топаз — хороший, — Елена улыбнулась. — И Дед хороший, и Круглов, и даже Гоша, хоть и болтун. Они все… настоящие. Я рада, что попала именно на эту вахту.

— Я тоже, — Артем посмотрел на нее и вдруг решился: — Лен, а можно вопрос? Личный.

— Попробуй, — Ковальчук поглядела на парня с интересом и повторила, — попробуй.

— Ты как-то, еще на «Витязе» обмолвилась, что на Земле тебе было тяжело, а здесь — легче. Почему?

Елена помолчала, подбирая слова.

— Потому что здесь все просто, понимаешь? Есть задача — ты ее выполняешь. Есть проблема или опасность — ты ее преодолеваешь, хотя, конечно, гораздо правильнее, если никакой опасности не будет. Опасность — это значит, что кто-то где-то что-то сделал неверно. Недосчитал, недокрутил, недопроверил. Ну, ты понял… Есть люди вокруг — ты им доверяешь, а они тебе, иначе никак. На Земле все сложнее. Там нужно соответствовать чему-то, играть какие-то роли, вписываться в установленные правила. А здесь можно быть собой. Со всеми своими страхами и странностями. Главное, никого не подвести.

— Понимаю, — обдумав ее слова, отозвался Артем. — Я тоже это чувствую. Самое главное, что мы тут по-настоящему нужны. Не как винтик в огромной машине, а… ну, как часть чего-то важного, наверно. Хотя нет, и как винтик тоже. Как же машине без винтика-то?

Оба одновременно рассмеялись, а потом окончательно замолчали, глядя на закат за бронестеклом иллюминатора. Солнце садилось за горизонт, окрашивая чужое небо в немыслимые оттенки фиолетового и розового.

Чаепитие — это, конечно, хорошо. Но это отдых, а вообще-то жизнь на базе, несмотря на то что скважина в промежутке между вахтами была остановлена, подчинялась строгому распорядку. Подъем в семь утра по локаль-времени, душ, зарядка, завтрак, потом неизменный инструктаж, знакомство с состоянием оборудования, а после этого — двенадцатичасовая смена на буровой или в технических модулях. Сухой закон — ни капли спиртного, хотя в нем и так никто не нуждался, не было здесь таких «ископаемых», как выразился Дед. Никаких азартных игр — за этим следил не только Круглов, но и сами члены экипажа. Настолки, шахматы (любые, вплоть до русских четверных), шашки — это пожалуйста. Игротека на базе внушала почтение: здесь была даже дальдоза, в которую когда-то увлеченно рубились викинги, и древнеегипетский сенет. Дисциплина была железной, зато никакой ненужной бюрократии. Каждый знал свои обязанности и выполнял их, и это освобождало время для маленьких радостей.

По вечерам в кают-компании собирались свободные от вахты. Кто-то приносил гитару — старенькую, чуть ли не столетнего возраста, с потрескавшимся лаком, но с удивительно чистым звуком, — и тогда пели песни. Медик Нина Соболева отлично рисовала акварелью марсианские пейзажи. Шкипер пару раз очень выразительно читал вслух Ефремова — «Туманность Андромеды», и жаркую дискуссию о человеке будущего, которая как-то спонтанно организовалась после этого, пришлось разгонять Круглову, иначе спор грозил затянуться до глубокой марсианской ночи.

«Динозавры» Дед и Топаз из развлечений признавали только классические шахматы. Оба были готовы играть хоть круглые сутки, забывая обо всем, кроме работы.

— Шах! — торжествующе объявлял Дед. — Заполучи, фашист, гранату! Сдавайся, Руслан, не позорься уже.

— Не дождетесь, — ворчал Топаз, двигая слона. — Я, знаете ли, на ваши оголтелые провокации отвечу решительным протестом. Ага! Вот тебе, получай.

— Эх, молодежь, — вздыхал Дед, демонстративно кашляя и изображая немощь, — никакого уважения к старости.

И только Круглов мучился. Перед самым стартом «Витязя» с Земли он решил бросить курить и теперь страдал от бессонницы и тоски по сигаретам. Главный литрами пил крепчайший чай и мрачно сопел, когда кто-нибудь подшучивал.

— Семен Борисович, может, вам нанопластырь никотиновый? — невинно спрашивал Гоша. — Или жвачку?

— Я тебе сейчас такую жвачку налеплю, — ворчал Круглов, — век помнить будешь.

Все смеялись, и даже сам Круглов уголком рта обозначал подобие улыбки.